Самый ДИКИЙ научный эксперимент [Неэтичные эксперименты#17]

В 1954 году на заседании московского хирургического общества на сцену вывели большую белую собаку. Из её шеи росла вторая голова маленького коричневого щенка. На глазах уземлённых врачей щенок проснулся, зивнул и попытался укусить большую собаку за ухо. Он сохранил свой характер, рычал на лаборантов и жадно лакал молоко из миски, пока это молоко выливалось из пищевода, который не был ни к чему прикреплён. Спустя 16 лет, в 1970 году в операционной Кливленда от наркоза очнулась макакарезус. Она водила глазами, следя за врачами, сжевала медицинские трубки и яростно скалилась, пытаясь укусить хирурга за палец. Только у этой макаки не было своего тела. Её голову хирургически пришили к чужому обезглавленному туловищу. Это реальные задокументированные исторические факты. Именно на эти архивы опирались нейрохирурги Серджоо Канаверо и Сяоупин Жень, когда в 2015 году пообещали провести первую в мире пересадку головы живому человеку. Их добровольцем стал российский программист Валерий Спиридонов, чьё тело разрушала генетическая болезнь. Современный проект отменили из-за этического скандала и непреодолимых биологических барьеров. Учёные и хирурги раскритиковали предполагаемый протокол операции. Да и сам доброволец вскоре женился и передумал идти на такую опасную авантюру. Но вообще сама идея такой пересадки возникла не на пустом месте. Те жестокие эксперименты прошлого века, которые я вам только что показал, не были бессмысленными шоу уродцев. В разгар холодной войны, пока одни учёные отправляли людей в космос, другие пытались воплотить мечту других фантастов и взломать код жизни. Опыты на тех самых собаках и макаках доказали, что мозг может жить отдельно от тела, и легли в основу методов глубокого охлаждения и реаниматологии, которые прямо сейчас спасают миллионы жизней. Я уже говорил, что новых потоков нейрозадрота не будет. Курс закончился, я отчитал пять потоков и полностью переключился на другие проекты. Так вот, материалы нарозадрота мы переработали, обновили, и теперь они доступны всегда. Мы добавили проверку домашних заданий с помощью иишки, и прямо там у вас будет доступ к интерфейсу Gemini, где вы сможете потренироваться на нашей собственной площадки, которую мы навайп-кодили. Это поможет тем, у кого есть проблема с доступом к GPT. Я курс вести не буду, но там будут мои видосы, и вы сможете проходить его сами. Также у вас будет доступ в наш чат, где вы сможете пообщаться с другими участниками, перенять их опыт, задать вопросы, и я тоже буду состоять в этом чате. Это та самая база, которую прошли уже более тысячи учеников, только упакованная в формат в своём темпе доступной цене. Ну и в честь открытия мы даём промокод Открытия, по которому вы можете получить скидку в 25% до 5 мая. Успейте его использовать. После этого курса Иишка перестаёт быть игрушкой и становится реальным рабочим инструментом. Вы сможете генерировать уникальный контент, проводить исследования по любой теме, автоматизировать свои рабочие и рутинные задачи, которые раньше съедали часы. По сути, вы получаете собственного сотрудника, который работает 24x7, не просит зарплату, только просит ежемесячную подписку и делает ровно то, что вы от него хотите, если вы умеете правильно с ним обращаться. Вот именно этому и обучает мой курс. Увидеть отзывы учеников предыдущих потоков и вписаться вы можете по ссылке в описании. Вообще предыстория этих двух экспериментов не менее интересна, чем сами опыты. И для того, чтобы разобраться, как наука подошла к технической возможности пересадить человеческую личность в чужое тело, нам нужно вернуться в самое начало всей современной медицины, да и современной науки в целом. Вы же наверняка слышали про этот знаменитый парадокс корабль Тессея. Греческий философ Плутарх когда-то описал такую мысленную задачу. Вот есть деревянный корабль, на котором плавал герой Тессей. Со временем доски стареют, гниют, и их по одной заменяют на новые крепкие брёвна. И вот когда в корабле в итоге не останется ни одной оригинальной дощечки, это всё ещё будет корабль Тессея или какая-то совершенно другая посудина. Философы, конечно, спорили об этом веками, но на самом деле этот парадокс, он же в первую очередь про нас с вами. Мы ходячий корабль. Биологически наше тело постоянно обновляется. Мы просто этого не замечаем. — Клетки кожи отмирают за пару недель. Клетки слизистой желудка вообще живут дня три-четыре. Да, даже наши кости и весь наш скелет полностью пересобирается с нуля примерно раз в 10 лет. То есть физически вы сейчас уже не тот человек, котором были 10 лет назад. Вы состоите полностью из другого материала. Но тут есть один огромный нюанс. Единственная вещь, которая остаётся с нами почти в неизменном виде с самого рождения и до

самой смерти - это нейроны коры нашего головного мозга. Ещё, конечно, некоторые ткани сердца, хрусталик, глаза, яйцеклетки, но сейчас разговор не об этом, а о постоянстве и важности нейронов мозга. Древние греки, конечно, таких подробностей не знали. Тот же Аристотель, например, считал, что мозг - это просто такой большой влажный радиатор [откашливается] для охлаждения горячей крови, а душа и разум живут где-то в груди, в сердце. Его, на самом деле, можно понять. Если у нас появляются какие-то эмоции или ощущения, мы ощущаем их не в голове, а где-то здесь, посередине. Мозг же визуально выглядит как такая странная неприятная штука со странными углублениями, как будто идеально подходит для отвода тепла. Так что эта идея жила ещё 2. 000 лет. вплоть до эпохи возрождения. Конечно, разные врачи, например, Гиппократ, уже тогда догадывались, что именно из мозга и только из него рождаются наши радости, печали, страхи и вообще все наши мысли. Но это были строго теоретические рассуждения. Так вот, если наш мозг - это, условно говоря, капитанская рубка своеобразного корабля Тессея, в которой заперто наше я, возникает логичный вопрос. Что если мы будем рассуждать не про замену деталей корабля, а что если мы возьмём эту рубку, аккуратно её отпилим и пересадим на совершенно другой готовый корабль? Сохранится ли наша личность? Кто проснётся после такой хирургии? Тысячелетиями это оставалось просто абстрактной философской задачей, которую, очевидно, было невозможно даже попытаться решить на практике, потому что никаких подходящих инструментов и практик пересадок не существовало. Так было ровно до тех пор, пока в середине XX века за дело не взялся человек, который, вообще-то, поначалу даже не был классическим рафинированным врачом в белом халате. Он был парнем из вольных степей, обычным слесарем-механиком, который в юности собирал тракторы на заводе. И для него любой живой организм был просто очень сложной машиной, гидравлической системой из трубок, клапанов и насосов, в которую можно любую сломанную деталь взять и заменить. Звали этого механика Владимир Демихов. На самом деле, история Демихова - это классический пример того, как суровая среда формирует нестандартное мышление. Владимир вырос в казачьих степях. Его отец погиб в гражданскую войну, и семья буквально выживала. Но его мать, несмотря на абсолютную крестьанскую бедность, вложила все усилия, чтобы дать высшее образование всем троим детям. В 15 лет Демихов уже работал слесарем на Сталинградском тракторном заводе. И вот однажды, как гласит одна семейная легенда, он услышал, как уставший водитель грузовика во время техобслуживания бросил фразу: "Мо, любую машину можно починить, нужно только взять и заменить сломанную деталь на новую". Для пацана слесаря это прозвучало как абсолютное откровение: а что, если живой организм - это просто такой же биологический трактор? Может показаться, что это довольно очевидная мысль, но нужно отдать Демихову должное, потому что это были 1930 годы и научной фантастикой с киберпанком даже не пахло. Так что идея организма как набора запчастей была революционной. Вообще интерес к внутренностям и механике жизни у Демихова был с самого детства. Другая семейная легенда гласит, что мать как-то застала его во дворе с ножом, где он без задней мысли хотел вскрыть грудную клетку дворовому щенку. Не из садизма, а только потому, что ему очень хотелось посмотреть своими глазами, как там внутри бьётся и работает этот загадочный мышечный мотор. Ему нужно было наглядно увидеть гидравлику кровеносной системы. Но тут надо сделать небольшое, но важное отступление, потому что Демихов, конечно, был гением, но пришёл в науку трансплантации не на пустое место. Вся эта хирургическая гонка с экспериментами сомнительной этичности началась чуть раньше. Ещё в 1908 году американцы Чарльз Гатри и Алексис Карель, последнюю, кстати, даже Нобелевскую премию получил, впервые попытались пришить отсечённую голову одной собаке к шее другой собаки. Они тогда только-только учились сшивать кровеносные сосуды. И этот эксперимент был такой экстремальной проверкой их навыков. И главная проблема заключалась в том, что пока они копались с нитками и иголками, голова донора оставалась без свежей крови минут 20-30. Тогда об этом только догадывались, но сейчас мы отлично знаем, что без кислорода в тканях мозга запускается процесс с жутким названием эксайтотоксичность. Если объяснять просто, нейроны без кислорода начинают паниковать. — Липидные мембраны раскрываются, из-за чего внутрь клеток массово врывается кальций и другие нейромедиаторы. И эти клетки буквально сжирают сами себя изнутри, запуская необратимый некрос. Та экспериментальная собака учёных-американцев пришла в себя после операции. Более того, у неё сужались зрачки. Она как бы реагировала на свет

но, к сожалению, мозг уже давно начал умирать и отекать. Их двухголовая химера прожила всего несколько часов и не подавала почти никаких реакций. А вот в двадцатые годы уже в Советском Союзе физиолог Сергей Брюханенко пошёл совершенно другим путём. Зачем пришивать отрубленную голову к другой собаке, если можно подключить её напрямую к машине? Он собрал так называемый автожектор, запутанную гидравлическую систему из диафрагм, трубок и подогревателей, которая, по сути, была первым в мире аппаратом искусственного кровообращения. И это были реально кадры из какого-то бодихоррора. На лабораторном столе лежит изолированная собачья голова. К обрубкам сонных артерий подключены толстые резиновые шланги, а машина ритмично качает тёплую, насыщенную кислородом кровь. И по законам всех боди-хорроров эта голова ожила. Она моргала, когда ей светили в глаза фонариком, вздрагивала от резкого удара молотком по столу. А когда ей губы мазали раствором лимонной кислоты, она недовольно облизывалась. Мозг прекрасно работал в пустоте, будучи полностью оторванным от тела. К сожалению, кадры этих экспериментов - это, вероятнее всего, реконструкции. Но в том, что этот эксперимент реально провели, мало сомнений. И вот на фоне всех этих сумасшедших экспериментов молодой и дерзкий Демихов в 1934 году поступает в Воронежский университет учиться на биолога. Он был настолько беден, что для официального фото на студенческий билет местному фотографу пришлось буквально от руки нарисовать ему поверхсни снимка белую рубашку и строгий галстук. В тридцать седьмом году, будучи студентом всего лишь четвёртого курса, он делает то, чего старая профессура даже представить себе не могла. По факту он конструирует первое в мире имплантируемое механическое сердце. Это был такой небольшой пластиковый насос с компактным электродвигателем размером в точности как настоящее собачье сердце. И Демихов не просто собрал эту игрушку, он взял подопытную собаку, вырезал ей родной живой орган и вставил вместо него свой кустарный двухкамерный мотор. Животное прожило больше 2ву часов на чистой бездушной механике. Вдумайтесь, парень в конце тридцатых годов буквально на коленке доказал, что гемодинамику можно успешно поддерживать искусственно, засунув механизм прямо внутрь грудной клетки. Для него это стало окончательным доказательством его детской догадки. Раз какая-то пластиковая машина может качать кровь, значит, и чужой биологический насос, сердце донора тоже можно пересадить, и оно приживётся. Но спокойно развивать этот невероятный успех ему тогда не дали. Грянула Вторая мировая война, и Демихову пришлось сменить чистый белый халат биолога-экспериментатора на тяжёлый пропитанный кровью фартух военного патолога Анатома. Война, конечно, радикально перестроила все его планы, но парадоксальным образом именно она превратила его из экспериментатора в абсолютно гениального практика. На фронте Демихов служил военным патологоанатомом и судметэкспертом в полевых госпиталях. И первые годы войны были настоящей мясорубкой. Именно там он выработал свой феноменальный стиль работы, который позже на Западе назовут скоростной хирургией. Тогда ведь не было никаких надёжных аппаратов искусственного кровообращения или технологий типа охлаждения тела для безопасного продления операции. Так что, если необходимо спасти жизнь, нужно перекрыть кровоток в теле ранненого. И у врача есть буквально 2-3 минуты, прежде чем мозг пациента навсегда погибнет от гипоксии. Демихов научился сшивать тончайшие сосуды с такой скоростью и точностью, что, образно говоря, ткани просто не успевали понять, что они умирают. На войне, помимо хирургической машинальности Демихова, проявилась ещё одна особая человечность. К нему на экспертизу регулярно попадали солдаты с самострелами. Те, кто от ужаса боёв специально простреливали себе руку и ногу, чтобы попасть в госпиталь. По законам военного времени за это полагался неминуемый расстрел. И Демихов, рискуя собственной жизнью и свободой, подделывал официальные заключения, выдавая эти раны за боевые. Так, ещё одним путём он спасал от смерти людей, уже не от кровапотери, а от трибунала, поскольку для него человеческая жизнь была абсолютной ценностью. И вот, вернувшись в Москву, практически без перерывов, он тут же взрывает современную медицину. Конец сороковых и пятидесятые годы - это эпоха его абсолютного триумфа. Пока весь мир только теоретизировал, Демихов проводит первую в мире успешную пересадку лёгкого, а потом комплекса Сердце и лёгкие. В пятьдесят третьем году он делает первое в мире успешное аортокоронарное шунтирование. Это та самая операция, которая сегодня спасает миллионы жизней в год при самых тяжёлых инфарктах миокарда. Тогда у Демихова собаки с его обходными шунтами жили по 7 лет. Ну то есть для того времени буквально доживали

до своей старости. А ведь он делал это на работающем, бьющемся сердце без всякой остановки кровообращения и без всяких многих современных механизмов, которые упрощают хирургию. Ну а как мы помним, в историю он вошёл не благодаря этому. В пятьдесят четвёртом году Демихов решает провести свой самый радикальный эксперимент, с которого мы и начали этот рассказ. Пересадка головы щенка на шею взрослой собаки. Зачем он это сделал? Многие тогда, да и сейчас, думали, что это просто какое-то шоу уродцев ради славы и безумия. Но Демихов был строгим учёным, и у этого хирургического хоррора был глубокий физиологический смысл. Он хотел доказать одну фундаментальную вещь. Если создать идеальный сосудистый анастомоз, то есть безупречно сшить артерии и вены, то центральная нервная система и головной мозг будут полноценно жить и функционировать даже при полном, тотально перерезанном спином мозге. Суть [фыркает] успеха этой операции в том, что кровоток от мощного сердца большой собаки питал обе головы одновременно, и крупное сердце основной собаки могло поддерживать кислородом мозг обеих голов. Когда составная многоголовая собака очнулась после наркоза, голова щенка первой проснулась и сладенько зевнула. Большая голова собаки хозяина бросила на незванного гостя озадаченный взгляд и поначалу постаралась стряхнуть его с шее. Что поразило физиологов больше всего, голова щенка полностью сохранила собственную индивидуальность, характер и высшую нервную деятельность. Несмотря на то, что щенок был глубоко инвалидизирован полным отсутствием своего собственного тела, он вёл себя так же игриво, как любой здоровый щенок. Он рычал, скалился с притворной сверепостью на проходящих мимо лаборантов или нежно лизал руку ласкающего его человека. Основная собака, то есть изначальный владелец тела, вскоре была утомлена этим шумным соседством, но вынужденно смирилась с необъяснимым щенком, буквально выросшим из её плоти. Физиологические процессы двух организмов были жёстко синхронизированы. Когда собака-хозяин хотела пить, щенок тоже испытывал жажду и жадно лакал предложенное молоко, которое, как бы это жутко не звучало, просто выливалось из обрезанного пищевода обратно в миску. Когда в лаборатории становилось слишком жарко, хозяин и щенок одновременно высовывали языки и тяжело дышали, чтобы охладить общий кровоток. В ходе последующих модификаций эксперимента выживаемость гибридных животных неуклонно росла. Многие жили по несколько дней, а один гибрид установил рекорд, прожив 29 суток. Изначально казалось, что выживаемость зависит от качества и тонкости операции, но в итоге выяснилось, что таких собак убивала не ошибка хирурга, а базовое правило биологии. Иммунное отторжение. Чужеродные ткани отторгались, начинался некрос, а Демихов, будучи гениальным механиком, как бы недооценивал силу иммунитета, считая, что всё дело исключительно в правильных швах. Новости об этих двухголовых собаках пробивают железный занавес. Западные газеты сходят с ума, а зарубежные хирурги, включая Кристиана Борнардо, который позже первым пересадит сердце человеку, тайно приезжают в СССР просто, чтобы постоять рядом с Демиховым. Мир признаёт его безоговорочным гением и отцом всей мировой трансплантологии. А вот на родине этот гений и первопроходец ютился с женой, дочерью и старшей матерью в крошечной двухкомнатной квартирке на окраине Москвы. Советская медицинская номенклатура недолюбливала его за то, что он слишком открыто выражал свои взгляды. Он был слишком дерзким, слишком независимым. Он не вписывался в стерильную бюрократическую иерархию. С каждым годом ему резали финансирование и загоняли во всё более тесные подвальные лаборатории. Доходило до того, что Демихов, чтобы выходить своих прооперированных собак, приносил их к себе домой и спал с ними рядом на полу, кормя их с рук. Государство о нём почти забыло, и признание дало ему только в самом конце жизни, уже после развала Советского Союза, когда Демихов уже умирал в нищете. Но пока Демихов в Москве боролся с чиновниками, в США за его экспериментами внимательно следил совершенно другой человек, совершенно другим мировоззрением. Американский хирург воспринимал мозг как физическое осязаемое вместилище бессмертной человеческой души. И если Демихов пересаживал плоть к плоти, то этот американец задался куда более глобальной целью: хирургическим путём изолировать саму душу. Этого доктора звали Роберт Уайт. Он был полной концептуальной противоположностью советскому гению. Глубоко верующий католик, преданный отец десятерых детей, человек, который ежедневно ходил на

утреннюю мессу и обязательно молился перед тем, как взять в руки скальпель. Уайт как будто бы идеально для параллели с Демиховым вырос в очень бедной рабочей семье и рано потерял отца. Так же, как и у советского коллеги, Роберт обладал феноменальным интеллектом с детства. В одном из интервью он рассказывал, как в католической школе он настолько виртуозно справлялся с препарированием черепа лягушки, не задев на миллиметр её крошечный мозг, что учитель, католический монах прямо там на уроке заявил, что Роберту суждено стать хирургом. Он с отличием окончил Гарвард, но в отличие от своих сокурсников не пошёл заколачивать миллионы в элитные частные клиники. Он выбрал работу в обычной государственной окружной больнице Кливленда, чтобы лечить самых бедных людей, жертв уличных перестрелок и аварий, у которых не было денег на страховку. Коллеги даже прозвали его мистер скронность. Но за фасадом этого доброго, улыбчивого врача скрывался человек с просто колоссальными пугающими амбициями. Дело в том, что Уайт обожал научную фантастику, зачитывался Франкенштейном, и у него была одна важная теологическая идея. Человеческий мозг - это единственное физическое вместилище бессмертной души, а всё остальное тело, руки, ноги, желудок, сердце - это просто биологический скафандр. Это такая система жизнеобеспечения для этой самой души. И если Демихов пришивал дополнительные головы собакам, чтобы доказать мощь кровеносной системы, то Уайт решил хирургически изолировать сам разум, вытащить душу из тела. Но как это сделать? В нейробиологии есть одна суровая аксиома. Мозг - это самый прожорливый орган в нашем теле. Он весит всего около 2% от нашей массы, но в спокойном состоянии сжирает целых 20% всего кислорода и глюкозы, циркулирующих в крови. Если кровоток остановить, нейроны впадают в панику и умирают за считанные минуты. В процессе решения этой проблемы Уайт совершает своё первое по-настоящему великое открытие, которым врачи пользуются в реанимации до сих пор. Он разрабатывает метод глубокой гипотермии. Уайт выяснил, что если искусственно охладить нервную систему примерно до 14°це, то метаболизм мозга падает до микроскопических значений, и мозгу больше не нужен кислород в прежних объёмах. Мозг как бы впадает в глубокую спячку, и тогда кровоток можно безопасно перекрыть не на 3 минуты, а на целых 2 часа. Холод стал его главным скальпелем в борьбе с некрозом. Вооружившись этим знанием, в начале шестидесятых Уайт начинает творить в своей кливландской лаборатории первые эксперименты сомнительной этичности. Он решает доказать, что мозг может существовать вообще вне тела, вися в абсолютной пустоте. Хирурги Вайайта брали собаку, полностью вырезали ей головной мозг, просто голый пульсирующий кусок серого вещества, и помещали его в специально сшитый мешок из донорской кожи, чтобы ткани не пересыхали и не инфицировались. А затем они ювелирно, используя силиконовые трубки, чтобы кровь не сворачивалась от контакта с металлом, подключали кровеносные сосуды этого плавающего мозга к сонной артерии на шее совершенно другой собаки донора. Вы просто представьте эту картину. На хирургическом столе лежит живая, дышащая собака, а к её шее трубками подключён висящий в кожаном мешке чужой мозг. И самое жуткое, что этот изолированный мозг был абсолютно жив. Уайт подключал к нему электроды, и приборы рисовали на бумаге непрерывную электрическую активность эгэ, которая соответствовала подобной собак. Мозг потреблял кислород из крови донора и отдавал углекислый газ. Он буквально продолжал мыслить, запертый в вакууме, лишённый вообще всех органов чувств, не видя света и не слыша звуков. Но именно эти откровенно криповые эксперименты привели Уайта к фундаментальному открытию, которое перевернуло трансплантологию. Учёный задался вопросом: почему иммунная система собаки донора не уничтожает чужой мозг мгновенно, как это произошло бы с чужой пересаженной почкой? Эти размышления открыли интересный эволюционный механизм, который называется гемоэнцефалический барьер. Это такой невероятно жёсткий клеточный фильтр в капиллярах нашего мозга. Он работает как сверхстрогий фейс-контроль, не пропуская из крови внутрен нейронов токсины, бактерии, ну и заодно крупные клетки нашей собственной иммунной системы. Уайт доказал, что мозг обладает статусом иммунологически привилегированного органа. Тело просто не видит этот пересаженный мозг как враждебного чужака, и поэтому иммунная система не атакует чужой мозг, как она сделала бы это с любым другим органом. Понимаете, к чему всё это идёт? Уайт

наконец-то сложил все части этого хирургического пазла. Он научился замораживать мозг, чтобы дать хирургам окно времени. Затем он доказал, что изолированный разум может жить на чужой крови. А потом он понял, что иммунитет не убьёт пересаженное серое вещество в первые же дни. И тут можно было бы доставать религиозную философию Уайта, чтобы окончательно проверить её с практикой нейрохирургии. Сцена для финального самого пугающего акта в истории медицины XX века была полностью готова. Оставалось только заменить собак на существ, которые находятся к нам максимально близко по эволюционному древу. и заставить их проснуться. Итак, 1970 год в Кливленде. Там было прохладное утро и наверняка тоже начинал идти дождь. В операционной лаборатории исследования мозга собираются две огромные хирургические бригады и на столах лежат две макаки Резусus. Выбор животных, конечно же, был не случаен. Приматы невероятно близки к нам, а значит, если это сработает на них, значит, должно сработать и на человеке. Уайт задумывал эту процедуру не совсем как пересадку головы. В его философской картине мира это была скорей пересадка тела. Идея в том, чтобы дать стареющему, но живому разуму новую биологическую оболочку, новое тело. Чтобы макака, которая была донором разума, пережила декапитацию, Уайт применил сразу несколько уровней защиты. Сначала животное накачали гигантскими дозами барбитуратов. В нейробиологии это называется паттерн вспышка подавления. Если говорить по-простому, мозг вводится в настолько глубокую медикаментозную кому, что электрическая активность почти обнуляется. Нейроны перестают общаться друг с другом и переходят в режим тотальной экономии энергии. Затем в дело вступила коронная фишка Вайта. Экстремальный холод. Прямо в кровяные ёмкости мозга в голову обезьяны под давлением начали закачивать ледяной солевой раствор. Давление и такой прямой подход закачки раствора прямо в мозг позволило очень стремительно охладить температуру тканей мозга ниже 20°, практически полностью остановив метаболизм. И вот в этот момент хирурги берут в руки пилы и скальпели и, если грубо говорить, перерезают голову между четвёртым и пятым позвонками. голова, физически отрезанная от кровотока, повисает в руках хирургов. Дальше дело остаётся за ювелирной хирургией сосудов. С помощью тех самых силиконизированных трубок, которые не дают крови сворачиваться в тромбы, врачи сшивают артерии и вены пересаживаемой головы с сосудами нового обезглавленного туловища. Запускается кровоток, ткани начинают медленно согреваться, и кислород снова поступает в нейроны. Стоит подсветить один момент, который делает происходящее особенно неэтичным. Уайт даже не пытался шить спиной мозг и просто прикреплял голову к кровотоку. Нужно сделать небольшое отступление, чтобы понять, почему так получилось и почему это вообще так сложно. Мы представляем себе спинной мозг как такой толстый кабель, который можно просто разрезать и спаять обратно. Но на деле это миллионы микроскопических влажных и невероятно хрупких аксонов, покрытых особой молниевой оболочкой. Когда хирург разрезает спиной мозг, эти живые провода не рвутся, а скорее, буквально отскакивают друг от друга, как натянутые резинки. Клетки в зоне разреза мгновенно погибают, и организм, пытаясь изолировать травму, начинает выстраивать там плотный рубец из так называемой глии. Этот глиальный рубец становится непроницаемой бетонной стеной для любых нервных импульсов. Поэтому хирурги в 1970 году просто механически скрипили позвонки титановыми пластинками. Голова была пришита сосудисто и ортопедически, но абсолютно не неврологически. То есть обезьяна была с самого начала эксперимента обречена на полную парализацию всего нижешей. Итак, действие наркоза заканчивается, голова согревается и животное просыпается. Это был момент одновременно величайшего триумфа и абсолютно экзистенциального леденящего кровь кошмара. Поскольку 12 пар черепно-мозговых нервов отходят непосредственно от ствола головного мозга и вообще никак не зависят от спинного мозга, обезьяна сохранила полную сенсорную осведомлённость. Она могла управлять лицом, зрением и слухом. Обезьяна открыла глаза. Она видела хирургов, водила взглядом на звук падающих инструментов. Она чувствовала запахи операционной. Когда ей в рот вставили пластиковую трубку, она начала её осмысленно жевать. А когда один из врачей по неосторожности поднёс руку слишком близко к её лицу, Макака яростно оскалилась и попыталась откусить ему палец. У неё сохранилась

страх, агрессия, эмоции и, вероятнее всего, сохранилось то самое я. Врачи в операционной кричали от радости. Кто-то даже пустился в пляс. Но сам Уайт, глядя на это существо, мрачно констатировал, что перед ним лежит очень несчастная обезьяна. Из-за перерезанного спинного мозга у неё была тетроплегия, абсолютный тотальный паралич всего, что находилось ниже швашеи. Она не чувствовала прикосновений к туловищу. У неё не било сердце по её воле. Она даже не могла самостоятельно дышать, из-за чего её грудную клетку раздувал механический респиратор. Так макака прожила 8 дней. Убило её не качество хирургии, а та самая непреодолимая стена биологии в виде иммунной системы. Напомню, что Уайт выяснил, что сам мозг обладает иммунологической привилегией. Но проблема в том, что ткани лица, кожа, мышцы челюсти, слизистые оболочки - это всё невероятно антигенный материал. Иммунная система чужого тела донора яростно набросилась на пересаженную голову. Чтобы остановить это сверхотторжение, Уайт был вынужден глушить обезьяну огромными дозами иммунодепрессантов. И в итоге именно тяжелейшая токсичность этих препаратов привела к полному отказу внутренних органов нового тела. Впоследствии Роберт Уайт, выйдя в прессе, заявил, что доказал существование жизненного принципа: душа находится внутри головы и не привязана к остальному телу. То есть он физически своими руками перенёс разум из одного сосуда в другой. Естественно, реакция общества была чудовищной. Журналисты и зоозащитники окрестили его доктором мясником. Ему и его семье постоянно звонили с угрозами убийства, так что ФБР пришлось ставить прослушку на их домашние телефоны. Коллеги биоэтики говорили, что эти опыты бессмысленны с научной точки зрения и абсолютная мерзость с этической точки зрения. Однако парадокс ситуации заключался в том, что именно Уайт, человек, резавший головы макаком и отделяющий мозг от тела, впоследствии стал одним из главных архитекторов концепции смерти мозга. Он ведь был невероятно набожным человеком, и его авторитет в нейрохирургии привёл к тому, что он стал личным другом и советником сразу двух пап римских Павла II и Иоанна Павла II. В то время повсеместно распространялись аппараты искусственной вентиляции лёгких, и возникла серая биоэтическая зона, где машина качает воздух, сердце бьётся, но мозг пациента уже разрушен безвозвратно. И Уайт, опираясь на свой уникальный опыт изоляции живого мозга от тела, был одним из главных лейт-мотивов в Ватиканения. Он помог сформулировать новую концепцию в медицине. Он доказал, что если мозг мёртв, значит пациент тоже мёртв, даже если его грудная клетка всё ещё дышит, а его сердце всё ещё бьётся. Кажется очевидной мыслью сейчас, но тогда это важно было проговорить и обосновать. — Это дало зелёный свет на легальное изъятие донорских органов и потенциально спасло миллионы жизней. Если посмотреть на эти две фигуры Уайта и Демихова, они были как два абсолютно разных полюса одной оси. Американец Уайт, который искал в сером веществе божественную душу, заседал с кардиналами, спорил с прессой, умер в окружении десяти детей. и советский материалист, крестьянский сын, для которого тело было просто гидравлической машиной из насосов и трубок. Работал всю жизнь в лаборатории без финансирования и состарился в нищете изобвении. Показательная история. В девяносто шестом году в Москву со специальной миссией прилетел Майкл Де Бейке, легендарный американский кардиохирург, который приехал, чтобы провести сложнейшую операцию шунтирования первому президенту России Борису Ельцину. И вот перед тем, как обсуждать протоколы операции, этот американец, мировая звезда внезапно спрашивает у высокопоставленных чиновников и врачей: "А могу ли я отдать дань уважения профессору Демихову? " В кабинете тогда повисла неловкая тишина, потому что никто из этих людей даже не понял, о ком идёт речь. Гений, который ещё в пятьдесят третьем году первым в мире придумал и сделал то самое шунтирование, за которым сейчас они позвали американца, был забыт в собственной стране. У Демихова даже не было звания профессора. Он доживал свои дни в крошечной квартире на окраине Москвы в нищете, непризнанной родной бюрократией, пока весь западный мир считал его абсолютным отцом трансплантологии. И Демихов, и Уайт расширяли границы невозможного, но расширяли их ценой гниющих заживо из-за отторжения чужой головы собак или ценой страданий обезьян, засыпающих на койке и просыпающихся в чужом теле парализованными. Но вопрос, можно ли было дойти до современных методов охлаждения тканей или кардиохирургии каким-то другим более гуманным путём, остаётся открытым. Медицина не даёт на

это простых ответов. Жизни миллионов людей сегодня покупаются знаниями, которые были добыты на этом жутком алтаре науки. Сегодня хирургия дошла до того, что мы умеем менять на нашем личном корабле ТСЯ почти всё. Мы уже печатаем сосуды на 3D-принтерах. Мы пересаживаем лица умерших людей живым. Мы меняем клапаны, суставы, ставим искусственные насосы вместо сердец. Мы научились обманывать смерть по частям, превращаясь в такие своеобразные биологические конструкторы. Но капитанская рубка, наш мозг, наша личность или, как сказал бы Уайт, душа по-прежнему остаётся намертво запертой в этой хрупкой костяной башне. Эксперименты прошлого века доказали, что тело - это просто сосуд. И чисто технически этот сосуд можно заменить. Но они сами же оставили нам самый пугающий вопрос на будущее. Если однажды новые технологии всё-таки позволят нам пробить стену спинного мозга, и мы действительно сможем пересадить человеческую голову на свежее, молодое тело донора, кто именно проснётся, когда рассеется туман наркоза? Сможет ли разум остаться сам собой, если каждый удар сердца, каждый вдох и каждая капля гормонов в крови будут принадлежать кому-то другому? И сколько частей мы сможем заменить в нашем корабле, оставаясь при этом самими собой. Всем пока. เฮ