Разговор, который хотелось услышать в школе / вДудь

Дорогой Юрий, — так — пошли подробности. — Пушкина был крестьянский сын. — Я этого не говорил. — Красоволя. — Ну это ваш выбор. Ломоносов пил всё подряд. — Он любил подбухнуть. Ну — а кто же не любит? Два кусочка колбаски передо мной лежали на столе. — В школе мне про это не говорили. — Ты рассказывал мне сказки, только я не верила о тебе. Обычный писательский бред. — Александр — напугал. Интересно просто. Супер. — Друзья, традиционное напоминание. YouTube в России заблокирован, поэтому будем очень признательны вашей помощи. Всё очень просто. Поставьте, пожалуйста, лайк под этим видео, подпишитесь на канал, если ещё не подписаны, и оставьте комментарий. Давайте обсудим и русскую литературу, и не только. Кроме того, у нас есть Telegram-канал, он не только про вдудя, он про мир вокруг нас. Там есть, что и почитать, и посмотреть. Подпишитесь на него, если ещё не подписаны. И у нас появился второй Telegram-канал про Испанию. Если вы в Испании или вам интересна эта страна или вы просто хотите понаблюдать за тем, как это искать новый дом в эмиграции, тоже подпишитесь. Спасибо и интересного просмотра. — Александр, вы один из главных исследователей русской литературы. — Я. — А кто вы? — Я читатель. — Читатель. Ну о'кей. Я буду считать это исследованием, а вы просто чтени. Коротская рецензия вышла в свет книжечка, живёт же где-то и читатель её. Это Google написал. Я читатель, — да? Хорошо. Тогда Александр один из самых внимательных и ярких при этом читателей русской литературы, который много книг, много написал, много программ снял про русскую литературу. И мы давно хотели про неё поговорить, но не в том формате, в котором говорят про неё в школе, а в чуть более интересном. Поэтому у нас для вас десятки стыдных вопросов про русскую литературу. Попытка, чтобы получился такой идеальный урок литературы или урок литературы, каким он мог бы быть. Поэтому я эти вопросы вам буду задавать, а вы будете делиться своим знанием, экспертизой и интеллектом. — Хорошо. — Приняты. Ты считаешь, что русская литература про страдания? Э, назовите одну, две-три книги произведения, которые можно почитать для того, чтобы вдохновиться. — Хоть можно назвать хоть одну жизнь, где не было страдания? — Наверное, такие есть, но их меньшинство. — Меньшинство. Но про страдания специально, чтобы вот расковырить ранку. Нет, ну давайте про хорошее. Капитанская дочка. Про страдания. — Ну да. — Ну про победу над ними. — Ну да. Мастер Маргарита побеждают или проигрывают? — Ну, скорее побеждает. — Скорее побеждают. Умирают, но эта смерть оказывается жизнью, — да. — Вообще самая оптимистическая книжка в истории мировой литературы - это Апокалипсис. Там у вас 20 глав рассказывают про цену, которую вам придётся заплатить, а потом две главы про то, что вы получите в итоге. Новый рай, новый Иерусалим, новый город. И это всё про хорошее. Сначала, как, знаете, как в русских ресторанах в провинциальных бывает цена на обой посуды. Сначала цена на обой посуды, а потом что вы получите в конце? Э так что про и про русскую литературу можно сказать точно так же. Она мрачная вроде бы, про страдания вроде бы, но в итоге это про то, как будет круто. — Так, хорошо. Тогда давайте вопрос в фокусе. Давайте наведём фокус на какие-то произведения, которые мы привыкли думать, что это прострадание, а там вот как с капитанской дочкой, вы видите победу над ним. Что ещё? Рустана Людмила годится. — А давайте объясним. — У Рустана Людмила вообще текст, который давать школьникам нельзя. — Почему? — У вас начинается с того, что начинаются утехи, — ээ, она полуневеста, полукнежна. — Что вы, как вы понимаете это? И в этот момент её похищают, — и дальше он должен завершить начатое. Дальше у него фалоподобная борода -э Карлы. И вот обрубают Карла хладными перцами, потому что он времени закона одним ссилен. — А это аллюзия на фалос. — А что же это такое? — Я никогда не думаю. — А поче надо обрубить? Потому что он её похитил, но он ничего не может. — Я думал просто так принято было. Нет, фалоса на подбородке не носили. — Так это не средневековье. Угу. — Э нет, ну это шутка. Дальше Пушкин прекрасно понимает, что с этой шуткой надо что-то делать, чтобы её встроить в дальнейшее развитие. Он придумывает у Лукоморья дуб зелёный спустя несколько лет. — Это отдельно написанный текст. Это такой конвертор. Вы все читают говори, дуб зелёный, золотая цепь. И дальше думаешь, это сказочки, а это всё нормальная, эротическая, издевательская поэма, весёлая, жизнерадостная. Детям давать нельзя. Но это старый приём. Там книжка Ты её не бери, тебе ещё рано. Это там такое написано. Ты только не бери. Они берут. — Ну это маркетинг того времени, чтобы

обязательно взять в руки. — Ну да. — Ну дети не читали. Так, Руслан Людмила, о'кей. Жизнеутверждающая. Что-то ещё. — Смерть Ивана Ильвича. Это про страдания или про то, как танцевал, дотанцевался до того, что всё будет хорошо в итоге? А может плохо, а может будет, — может быть, не будет. Мы не знаем. Самое главное русская литература, что мы не знаем, что будет. Там нет положительных героев, за которыми надо идти. Там есть ответ, дорогой друг, будешь искать ответы сам. Вот найдёшь, получится, не получится. Ой, — это же просто как слоган Алексея Пивоварова, да? — Выводы делайте сами. Есть ли произведения, которые вам очень не нравились в школе, но вы прочитали их потом уже взрослым человеком и поняли, что это либо ок, либо очень круто? — Те книги, которые мне не нравились в школе, не нравились мне и потом, ээ, потому что я учился в советской школе. Вопреки всем разговорам, советская школа была дубломная. Э, но что в советское время было, в которой я застал, были дворцы, и кружки, дворцы пионеров и юных техников. Там можно было жить вольно с друзьями, читать то, что хочешь. А школа, Вы когда-нибудь читали роман Молодая гвардия? — Нет. — Ну почитайте, а мы лучше не тратьте время. Поверьте мне, что это тяжёлое мучительное чтение. — Что тогда? Как закалялась сталь? — Как закалялась сталь? Китайская народная сага. В Китай единственная страна, где её эту сагу любят, экранизируют. Пока заставляли, читали. Как перестали читать, бросили. А почему? Потому что пример положительный. Вот вы хотели положительный пример. Победил, физически исчез, но всё равно всё победил, всё получил. Ну, ужасно читать невозможно. Очень плохо. Поэтому то, что мне не нравилось, то и не нравится, а что понравилось, то я осталось со мной. Я просто по-другому стал читать. — Тогда назовите, что в школе вам понравилось больше всего. Топ-три произведения, которые вы одновременно с программой оценили. — В школе или в детстве? — В детстве. — Э сказки Пушкина, капитанская дочка и доктор Жива. И доктор Живага. — Да. — Ох, доктор Живага. Мне поймите, это какой год? Наверное, это год 70мидесятый, может быть. Мне подарили ксерокс. Ксероксы начали работать. Это первое запрещёнка. Во-вторых, это про революцию. Не так, как принято про революцию. Это про великую любовь, про предательство, про слабого мужчину, сильную женщину. В общем, это всё как русская литература учим. Мы регулярно рассказываем здесь и в Телеграме про BL VPN. Если вы всё ещё не установили его себе, то сейчас лучшее время, потому что Bank VPN присоединился к чёрной пятнице и сделал специальные условия на подписку. Только в ближайшие дни её можно оформить со скидкой до 80%. Напомню коротко про сам сервис. Bank VPN не ограничивает пользователей ни в количестве устройств, ни в трафике. Пользуйтесь столько, сколько нужно. Можно подключать к своей подписке друзей и близких, например, установить родителям BН VPN и созваниваться в мессенджерах так же, как и раньше. Вообще многие, когда слышат про VPN, особенно если речь про людей старшего поколения, им кажется, что это очень сложно, но нет, очень легко присоединить к своей подписке своих родственников, даже если вы живёте в разных городах или разных странах. Это дело нескольких кликов и буквально пара минут. В сервисе используются надёжные протоколы, шифрование данных и политика no Logs. У Bank VPN очень удобные приложения для iOS, MacOS и Android. Подключиться к сервису можно в один клик. Служба поддержки работает 24x7 и поможет установить VPN даже технически неподготовленному человеку, а также поможет найти решение в случае особо сложных блокировок. Оплатить сервис можно любыми способами, в том числе российской картой и криптовалютами. Переходим по ссылке в описании или по этому QR-коду и оформляем подписку на BL VPN. И не забываем ввести промокод Вудь 80. По нему только в ближайшие дни, пока идёт Чёрная пятница, можно оформить подписку с самой большой скидкой в этом году до 80%. Вперёд! Как место встречи вы выбрали город Марбург. Это час езды от Франкфрта на Майне. И вы сказали, что это — Родина русской поэзии. Угу. И, видимо, вся русская литература связана так или иначе с заграницей. — Не вся, но с Европой связана вся. Ээ, мы прописались через Марбург в ней навсегда. Нас можно тапком убить, но вытравить невозможно. — Европу. — Из Европы. — Угу. А почему здесь? — Ну я же не знал, что будет так холодно. — Так — я, может, выбрал что-нибудь более южное, но какую-нибуд имперскую поездку куда-нибудь на юг, но неважно. Важно, что здесь у нас Ломоносов фактически

пишут первые русские стихи нового образца. Мы, наверное, про это поговорим. Здесь Андрей Белый, великий сопутник блока, учится, пытается стать философом. И здесь Пастернак становится поэтом, разрываясь философией, прощаясь с молодостью, с любовью, но ценой этого становится поэтом. — Любовная история, которая привела к тому, что он стал поэтом, — потому что он разорвал с философией, как до этого разорвался музыкой, и стал поэтом. — Кто для вас главный человек в русской литературе? — Пушкин очень просто. — Почему? Потому что он собрал, выстроил ряды и пустил за собой, а потом не бросил никого, пошёл впереди. Русский язык на такой сте до такой степени прорыв совершил с ним, что затормозился в своём развитии. Гёты немцы читают с трудом, а Пушкина мы до сих пор, наверное, последнее поколение, кто читает его абсолютно без словаря. — По порядку. Во-первых, насколько правильно считаете, что Пушкин придумал тот русский язык, на котором мы разговариваем? — Он не придумал, он просто его довёл до совершенства, то, что начинали другие. Э, и это оказалось так системно, что менять, зачем менять, если всё работает. — Державин и Жуковский говорили на другом русском. — Нет, говорили они все на примерно одинаковом или писали они на разных слоях русского языка. Державин хорошо, Державин писал так, чтобы его понимало маленькое, небольшое количество людей. Жуковский писал тоже для немногих, он ушёл в сторону ээ вполне сознательно. А Пушкин писал для всех, и для избранных, и для масс, и так писал, чтобы все понимали друг друга. Это невероятно, это невозможно, но это получилось. — Почему считаете, что сейчас последнее поколение, которое будет принимать Пушкина без словаря? — Ну уже, ну хорошо, я даже не буду приводить пример, который приводили много раз. Летит кибилка удалая, брозды пушистые взрывая. Какие броды, кого взрывая, какие пушистые. Сидит мщик на облучке. Какой такой облучок? Кто его облучил? Ээ в кошачке. Ну, короче, понятно слов, но это ладно. Но даже те тексты, которые абсолютно были понятны как капитанская дочка, начинают быть непонятно. Надо садиться и разбирать, что значит что. Но это неизбежно. Это это произойдёт. Но пока всё равно главный первый и единственный. — Как вы относитесь к гипотезе версии, что Советский Союз был самой читающей страной в мире? — А по каким данным? — Ну вот есть такой исторический мем. — Ну читали много в определённый период, мы точно знаем. Это период, когда научно-техническая революция читали хорошо, много. Что значит хорошо? У вас какой-нибудь великий историк типа Идельмана мог прийти в аудиторию полную научно-технической интеллигенцией. И знали они продикабристо больше, чем современные исследователи под час. Это папа Тамара Эдельман. И это правда. Что касается душ населения, ну, не уверен. Я думаю, что Голландия самая читающая страна в мире. — Почему? — Потому что в Голландии часто предпочитают читать, чем смотреть. Это прямо статистически доказано, да? — Ну, это описано. Я этим специально не занимался. Дайте, что вот вы одиннадцатиклассник, — да, — который учителю задаёт коварные вопросы, чтобы его провалить. Провалить очень легко. Я вам дам с — Я выясняю, неправда. — Нет, в данном случае, ну хорошо, вы Нет, я же не против. Я описываю позицию учителя. Учитель должен либо притвориться, что он знает всё, — либо сказать: "Дорогой друг, я не знаю". Давай посмотрим. — Мне кажется, гораздо лучше второй подход. Учителю точно удобней. Только надо решиться. Да, они ведь не все решаются. — Вы успели застать литератор собирает полные лужники. — Да, я был на поэтическом на один нет, но группа Да. На поэтическом вечере в 1976 году в Лужника. Там был Евтушенко, я не нет я же не помню. Там была Куджава, точно там был Симонов, там была Юлия Друнина и там был Вознесенский. Это точно, по-моему, был Лихтуши. А Ихтошка был. Я видел его шубу. Точно, совершенно на подходах. подходах стоялаконная милиция. Иконная милиция рассекала толпу идущую послушать стихи. — Как на футболе. — Ну футбол есть, лужники. — Так, но это был дворец спорта. — Дворец спорта. Ну понятно, что друг другу другой объём, но это точно, ну сколько не ну это больше, чем на концерте какого-нибудь хорошего, очень хорошего рокера всего. — Ага. А как это выглядело? То есть человек просто выходил к микрофону и читал. Ну вот смотрите, я мне семьдесят шестой год, мне я в классе, наверное, в восьмом. Я сижу далеко, поскольку так подешевле. Э, ну и смотрю и вижу сцена внизу, я по где-то сверху, и там сидят за столиками, нет, за не за столиками, а просто за на стульчиках несколько поэтов. И ведёт довольно противный поэт. Ээ не буду его называть. — Назовите. — Ээ а вам нужно, — да? А Сурков только другой. И он как посредник между властью и вольной слушательской аудиторией балансирует так, чтобы всё было цензурно, но ну

хорошо. — Таков Фёдор Бондарчук. — Ну я не знаю. Фёдор Бондарчук всё-таки не другой. — Сергей Минаев. И ведёт он это ведёт представляет слово. Выходит условно Друнина и читает стихи про войну. Потом немножко современности, а потом под конец начинаете запускать и Вознесенского, и Куджаву. И это счастье, потому что это те, кого ты любишь, знаешь. И толпа, которая собрана вокруг, — несистемные поэты тех, — несистемные и системные и несистемные. А под конец какой-нибудь не нелюбимый мной, но важный для своей аудитории Эдуард Асадов. — Так и просто А что происходит в зале? То есть все затаившись слушают, — да? Это восторг. Ну как, ну как хорошо, вы сегодня на концерт идёте, перед хитом замолкаем, — так — поём и под конец толпа начинает скандировать. — Во. А бывает, что повторяется, Бывало, что повторяли стихи. — Ну повторяли про себя рядышком. Вот люди проговаривали, но Коджау точно знали наизусть. — А и не было такого, что поворачивали микрофон в зал и они — Нет, это надо было дозреть. — Евтушенко видел его лисишу. Вот отдельное роскошное зрелище, как подъезжает машина, из неё выходит уже на подходах, когда ты готов зайти в зал, подъезжает машина к дворцу спорта, выходит Итушенко вот такой вот листье шубе. Я бы, кстати, не отказался. Э очень холодно, — да — вот, э, и гордо про про проносится внутрь. И это, ну, как пророк какой-то является. — Ну, или же рокзвезда. — Ну, рокзвезда. Он больше всех похож на рокзвезду. — Так, а машина какая была? Волга. — Не, уже не помню. Ну, наверное, Волга. — Но не ну не мерс. Нет, нет. Ну, и не Жигули. — Ага. Вау. Я потому что видел только на фотках. Это вот здесь вот появится. И это выглядит, ну, фантастически. — Есть видео сохранилось где-то висит в сети. — Правильно ли считать, что он был невероятным малавеласом? — Ну, до поры до времени, до двадцать девятого, наверное, двадцать восьмого. Самый разгульный год двадцать восьмой. Э, он вернулся на в Зените славы из ссылки. — Ему 29 лет. Он хочет жениться, потому что ему надоела эта жизнь. Он больше не хочет этой разгуной жизни, потому что он от неё смертельно устал, но ничего не выходит. Ему дважды отказывают. Первый раз он срывается с места и мчится в арuмрум. И путешествие Арзрума написано по следам этого по этой поездке. А второй раз, когда ему отказывают, полуказывают, он хочет вызвать в Китай. Он просится в Китай. Представляете, если бы он поехал в Китай, как было бы здорово. — Он не женился бы раз, он не попал бы в ситуацию дуэли, два. Угу. он поехал бы с интереснейшими людьми. Там было несколько человек. Это была маленькая миссия на гигантской территории китайской Пекини. Э, ну, представьте себе, едет отец Яакин Бичурин. Это главный русский китаец того времени, человек из мальчик из чувашского села, э, которому нужно было каким-то образом получить образование. Как он мог его получить? Мальчика из села. Ну, куда ему? Где социальный лифт? — А церковь. — Церковь монашество. Ненавидел всё церковное. был ужасающим монахом, трижды просился отпустить его на волю, получил фигушки, потому что его держали на цепи. В общем, в итоге, представте, Пушкин едет почти полгода до Кяхты и разговаривает с отцом Макенцем Бечуриным. Вольный поэт Пушкин защищает церковное. Церковный китаист Якин Бичурин порицает, как только может. Рядом герой по фамилии Шилинг, чиновник, который собирает рукописи, пускает слух в Монголии о том, что он везёт по поручению то ли Делайламы, то ли какой-то его монации. Ему, чтобы рукописи приносили, он собирает гигантские. Престаете, какой сюжет. И Пушкин надолго уехал бы, влюбился бы, у него были бы китайские потомки. И было бы круто. — Вот это вы мастер альтернативной истории. А это не альтернативная история, просто случайно не это случайно не случившийся случай. — А что значит разгульная жизнь? Вот, то есть главное двадцать восьмой год. Как это в бытовом смысле выглядело? Это продажная любовь или это короткие романы без денег? — А почему или — А и так, и так. — Ну хорошо. У вас есть жёны нелюбимых мужей? Есть. — Да. Ну там, да, есть. Есть, есть есть ээ романы с такие не доходящие до физической связи, но играющие на тоже на грани фола. Такие романы есть, всё есть. Это бесконечная смена объектов влюблённости, но так можно выгореть до конца. И он начинает выгорать. Он хочет другой жизни. Другую жизнь. Получается ли она или нет, ну, это уже вопрос отдельный, но пытался. — Сталкивался ли Пушкин когда-нибудь с Э, а что называет расизмом? — Ну, когда кто-то говорил ему неприятные вещи из-за цвета кожи. — Ну, потомок безобразный. Это он сам говорил? — Не, ну это он сам. А ему — смесь обезьяны с тигром, наверное, да, наверное, намёк на это. — Это в его адрес этот. — Его адрес. Это была расхожая фраза. Вот

её два или три раза повторяли. Но это про то, что он некрасив с их точки зрения. Ну, вообще красив он или некрасив. Фотографии-то он не дожил. Он должен в год, когда он умер, появляется догеротип. Ну, первые фотографии в России, тем более портретные- это сороковые. И он не доживает до этого. Мы не знаем, каким он был, но у него были белые сахарные зубы, которым вообще-то эти женщины могли бы позавидовать. Э, у него были голубые глубокие, как линзы глаза. Поэтому это вопрос вкуса, кому что нравится. — Угу. А в обществе в целом, там от мужчины, от кого-то ещё. — Нет, слушайте, ну, ну это империя. Империя имеет ужасные стороны, но есть одно положительное, она не про национальная, — она про лояльная. — Донтес, француз, имеет значение только лоялен ли он государю или нет. Более того, империя в этом смысле более терпима, чем некоторые национальные королевс королевские династийные режимы в Европе. Ну хорошо, дайте так скажу. Гомосексу гомосексуальности двор был терпимее, чем тогдашние европейские государи к ней же. — Так то, что терпимость в России была довольно высокая. Я в курсе. А в Европе она была ниже? — Ну хорошо. Вот у вас Гекерин едет получать для своего друга и конфидента э Донтеса право усыновления. Он хочет его усыновить, потому что по-другому никаких юридических прав не передашь. Поскольку он гражданин подданный нидерландского короля, он едет к нему. Что ему отвечает король? Вежливо, издевательски. Будет 50, приезжай, поговорим до птисяти. Страсти хвости у тебя кипят, но мы не тебе ничего не дадим. — А ему тогда сколько? 30. — Ему началось по между 309, в общем, короче, районе со0ка. Он в Россию при возвращается и при дворе принят. Двор знает всё, двор не сопротивляется, никто ему ничего не говорит. Это не то, что норма, но эта норма до тех пор, пока она не навязывается. И в этом смысле Пушкин вёл себя как с точки зрения двора как гомофо. — Почему? Потому что он не любил мужчин, любящих мужчин. Да, это правда. — А как он нам об этом заявлял? — В Академии наук заседает князь Дундук. Чего же он заседает? Ещё такая часть от того, что есть. Вы собрать чинения слова уже позаменил Жилибо многоточиями. Это Дунду Корско, ближайший помощник министра просвещения народного просвещения Уварова назначенный им Уваро — через постель. — Я не знаю. Я знаю, что Пушкин написал. Я мы знаем точно также, что Уваров, министр просвещения народного, враг, один из главных врагов Пушкина, Пушкинские бесконечные намёки на его гомосексуальность есть. Как будто это хорошо или плохо, это никакого отношения к их враждению не имеет. Ну он действительно был как тогда и были очень был набор выражений очень удобно. Греческие вкусы — греческие. — Греческие вкусы у них греческие вкусы. Бердыш. Это человек, который ведёт себя как мужчина, ведущий себя как женщина. Короче, было целый набор понятий, которые не затрагивали существа дела, но позволяли сказать намекнуть. Намекали очень тонко, очень хорошо. Иногда грубо, иногда осуждали. — А не то, чтобы я собирался спрашивать, но вывел свой разговор. Дантес был геем? — Да, Дантес был человеком двойной ориентации явно. И это ему не мешало жить. — Вот, вот это да. В школе мне про это не говорили. Да, моя средняя дочь была очень удивлена, когда прочитала мою книжку и нашла следы гомосексуальности в Дантесе. — Но он бисексуал был. — Он Да, несомненно. И как и это не беда и не преимущество и недостаток, это просто факт. — Так мы в таком ключе только говорим, — да? А для Пушкина это был существенный недостаток. — Мы находимся в рядом с Франкфуртом в день, когда во Франкфурте выступает Моргенштерн. А вы отсюда уезжаете сегодня вечером? Да, к сожалению, не падал, — но вы сказали, что сходили бы с огромным удовольствием. — Конечно, я не знаю, с удовольствием или с большим интересом. — А вам интересна современная сцена? — Мне интересна современная сцена, и я начинаю открывать заново, поскольку я её не знал до определённого момента. Сейчас стал узнавать лучше. — А когда вы её узнали? — Ну, смотрите, на концерты я стал ходить совсем поздно. Попсу я слушал всегда. Вот два кусочка колбаски. Это моё любимое произведение девяностых годов. Не знаю, знаете это или нет. Это группа комбинация. — А, угу. Два кусочка колбаски передо мной лежали на столе. Ты рассказывал мне сказки, только я не верил о тебе. Да. — Что нам воспроизло самое большое впечатление? То есть как литератора, что вам нравится больше всего и что впечатлило вас? Ну, видимо, с точки зрения текста. — Ну, с точки зрения текста довольно рок всегда впечатлял, потому что он живой и поэтичный. Ну, хорошо, Шевчук, э это тексты не только Шевчук на сцене. Моргенштерн по чем? Ну, поначалу меня вызывало недоумение, — так — но это талантливое, но так это, что называется, эстрада, — так? — А потом это потихонечку становится игрой в маски, потом этим, в том числе речевые

маски, потом речевые маски превращаются в лицо, и потом из этого лица исходят некоторые тексты. И это мне уже интересно. Что ещё? Ну, БГ, ну, это поколенческое шнур. Пять или шесть его опусов мне очень нравится до сих пор, несмотря на все репутационные издержки. — Ага. А какие опусы вам нравятся? — В Питере Пите. — Так, — сиськи очень смешные. — И гениальная пародия на Москва знят колокола. — Про то, что горит Москва, в общем, да. — Москва, сгоревшая до тла и почём твои золотые купала. — И это поётся в зале, где сидит Газманов. Это некоторое отдельное эстетическое удовольствие. — На новой волне это было. Есть, да, гениальное видео, где те времно. — Я в сложном положениние. С одной стороны, мне это не должно нравиться, должно вызывать раздражение, а с другой стороны, мне нравится это хаски. — Почему вам не должно нравиться? — Ну, потому что политически это примыкает к Захару Прилепину. По целому я готов описать причины, по которым мне это не должно нравиться, но я не готов не назвать одной, по которой мне это не нравилось бы на самом деле. — Ага. То есть вы понимаете, что политические у вас разногласия, а как поэт вы его признаёте? — Признаю. Ну проще мне с нойзом, потому политически мы скорее в одной лодке, но и талантливое это живое, настоящее и это раздражённое, раздражённое искусство. — Вы лично себя творчество с трудом разделяете? — Ну, бывает по-разному. Бывает там, где про великих мы молчим, у них отдельные правила. Там, где просто талантливые, там дело кончается обычно плохо. Если ты идёшь на под власть, то, как сказал один умный человек, власть что может тебе дать? Деньги и славу. А что она у тебя заберёт? Ты должен ей дать свой талант. Когда ты его, тебя больше нет. — А это всегда работает. — Ну, как правило, в литературе. Ну, давайте подумаем, где не работало. Не — у Горького. — Горького мы не знаем, каким бы он писателем стал, если бы. — То есть ещё мощнее мог бы. — Ещё мощнее мог бы быть. — Так. Ну, несомне Маяковский, который, в общем, заплатил — жизнью. — Жизнью заплатил, реально заплатил. И мы понимаем, какой надрыв, ну, внутри происходил, прежде чем это решение было принято. Мы понимаем, что, но это, но при этом он осуществился. Он не у него талант не исчез после всего, после всех этих окон роста, после всех этих бань. Он пишет: "Я знаю силу слов, я знаю слов набат. Они есть те, которые рукоплещат ложи. От слов таких срываются гроба. шагать четвёрку своих дубовых ножек. Это после всего. Но это значит, что талант никуда не делся. — Пытался отдать, — но у него не то ли не взяли, то ли так что у великих срабатывает, а у средних Но мы точно знаем, что Николай Тихонов начинал как очень хороший поэт, потом стал лауреатом Ленинской премии. — Читать невозможно. Николай Сеев, хорошее начало. — Ну — Ломоносов приехал сюда учиться. Здесь находится университет. Э, старейший протестантский университет Европы, — да. Э, здесь учились в разное время самые разные люди. Много нобелевских лауреатов, много суперзвёзд, например, братья Грим и Хана Арент. — Ну, до Нобелевской премии их, — да, разумеется. Ну, я про разные периоды. — Вот. И в том числе сюда приехал Михаил Ломоносов. — Ну, и двое товарищей. А поскольку университет немецкий это общины национальные, то они держали друг друга. Эти троицы, эта троица обыгрывала всех. Потому что они были высокие, ломоносов 2 м. Мы можем представить, какие немцы были — какие? — Ну, средневековые, посленевековые и просвещеннические. Ну, метр 60, ме 65, — мет 60. — Норма метр 70 высокий человек — в Германии. — Ну, везде. — Так, а в России? — Ну, то же самое. — А Ломоносов был, ну, великаном даже по меркам России. — Ну, гигант. — Приехал сюда, удивляет всех ростом. — Гуляют на налевонаправо. Пьют, перепивают всех. Ну, студент должен пить средневековый. Идеал был верен и в X-I веках. Пил, гулял, дрался. Все боялись, уважали. И — И учился лучше всех. — Да. — Ломоносовы была здесь драка, когда он учился, и его за это посадили в университетский карцер. И я только, готовясь к этому выпуску, узнал, что в древних университетах внутри были свои тюрьмы. Ну, это так, но смотрите, это отчасти связано с университетской автономией. До сих пор в Англии в университет полиция зайти не может без разрешения в университету. — Да. Бар в университете всегда на границе, потому что вы должны иметь возможность пойти в бар и погасить драку. Но студенты вас должны, ну, нет, ректора должен вас пустить. — А, — и это традиция. Ну, английского точно, немецкого в меньшей степени, но тоже традиция вполне. Так что тюрьма здесь признак свободы. Мы сами разберёмся. Сами посадим. Не вам отдадим, а сами постём. — Ну это прямо автономия. Автономия. — Так он кому-то надавал здесь. Его бросили в тюрьму. — Ну в тюрьму. Карцер. — Карцер. На какое-то количество дней. — На какое количество дней?

— Говорят. Одумался после этого. — Одумался, потому что, во-первых, женился, но не очень. Жена позволяла, видимо, ему драться и штрафы платить. Но подума потом он попьяне попал в армию. Но это уже не здесь. Ближе к Дёльдорфа. — В армию. Он записал. Он продал. свои права. Ну, как заключил контракт, контрактник он был, он напился как следует. И тогда русская армия вербовала наёмников — иностранных, — ну, любых. Какие записались, какие получили деньги, такие работают. Так, — ну дальше довольно строго было ходили легенды, я не проверял, думаю, что это легенда, но французского подписанта контракта, который попытался убежать, в общем, довольно серьёзно наказали чуть ли не отрезанием чего, чего бы то ни было, ушей то ли, я уж не помню, ко, ну, это легенда, но грозила серьёзное наказание. Но он напился, подписался, обнаружил утром, что у него пришит красный карман, который у наёмников будущихслу здесь пришивали, и получил нашёл в карманах деньги. И долго путём нехити подъёмные — подъёмные, путём нехитрых манипуляций умственных, он понял, что он попал в армию. А и ночью бежал, бежал. Опять же, легенда или не легенда, не знаю, но немецкую милю. Немецкая миля - это 7,5 км до реки. переплыл реку и переплыл и оказался на той стороне, где нет границ, где граница Пруси пересекается. Всё. Это уже не Пруссия. — Обязательства кончились. — Так, э возраст давайте. Сколько мы? 26-27 в это время. — Ну, примерно, да. — Как была устроена экономика Пушкина? Был ли он богатым человеком? — Ну, вопрос, что такое богатый, с кем сравнивать. — Мог ли он себе позволить там любое путешествие? И — любое не мог. Ээ, и в какие годы? когда он был уже очень известен. Ну давайте возьмём тридцатые годы. — Тридцатые годы, начало тридцатых годов. У него всё хорошо ещё с продажами его собственных текстов. Э хотя популярность уже начинает падать потихонечку в силу, ну, в том числе и цензурных причин, потому что он не публикует лучшие свои тексты. Они лежат стопочкой сложные, потом прочитают, удивятся. Но он получает гонорары, он получает то, что мы назвали кредитами, наверное, такими без Нет, — грантами. — Ну, грантоед нет, Пушкин грантоедом не был. Это были дотации, скажем так, дотации. Ну, на первой история Пугачёвского бунта считается неудачным с точки зрения материальной, э, замыслом. Но почему дотации 20. 000 плюс 17. 000 продано. Нормально. Всё, всё неплохо. Что такое 20. 000? Вот по текущему — 6. 000 в год получал директор департамента правительственного в Петербурге. — Да. И комфортно жил? — Нет, не комфортно. — Он пишет Евгения Анегина, что он материально за это получает. — Это очень успешный проект. Видимо, самый успешный из всего, что он делал. Он для того и делался по старой английской модели. Это в семнадцатом примерно восемнадцатом в начале, точе в начале XV века была отработана, когда его публиковали главами, продавали главу как отдельное издание, потом вторую продавали целиком книжку, ещё переиздание, — а глава выходила в журнале. — Ну либо в журнале, либо как в России в — В типографии. Так и люди ждали каждый номер, чтобы прочитать новую главу. — И вы прекрасно понимаете, что вы, издавая книжку таким образом, вы строили сериальную структуру, — да? Вы должны были не отпустить в конце серии, — а удержать. — А ваш телес, я попрошу остаться. — И это примерно, — то есть Netflix того времени, — да, и это очень удачно. И это десятки тысяч. И в общем, в итоге жил он нормально. Если бы он не играл в карты, то ему в целом и не был бы женат. То вообще бы хватало. Ну да, давайте мы Александр. Так. Так, возвращаемся к началу. — Да, он то ему бы хватало. — Ему бы хватало. Ну, смотрите, вот я Давайте про Наталью Николаевна обвиняли в том, что она транжира. Она не транжира, но она действительно покупала не так много, но ну хорошие вещи. Лавки, которые она покупала свои ээ наряды. Ну, как сказать, вот есть РМС, — так? — А есть с другой стороны, я не знаю, — Зара. — Zра. А между За — норм. На Зара супер, если что. — Между Зарой и Эрмсом есть промежуточная зона. — Так — надо, она выбирала условный РМС. Это не соответствовало уровню доходов семьи, но Пушкин получал прилично. Должен был очень много. Государь в этом смысле повёл себя абсолютно благородно, э когда погасил пушкинские долги и дал содержание его детям. — А Пушкин играл в карты. — Играл в карты. Не то, чтобы он был самый неудачный игрок. Ээ, мы знаем гораздо более вообще глобальный проигрыш. Про Полтораского говорили, что он проиграл 700. 000. Это вообще за пределом ума представления.

— Это несколько имений. — Это и не только несколько имений, это, я бы сказал, губерния. Но Пушкин проиграл Пушкин плохо играл и долги его все посчитаны. Вышла замечательная книжка Пушкина финансы несколько лет назад. Там пересчитаны заново все данные, которые мы имели когда-то. Они не то чтобы изменились кардинально, но точные цифры там вам названы. Это порядок, это сотни, это точенько так, это десятки тысяч, которые и в прибыль, и в долг. И унизительные записки Пушкину от кредиторов, которые заходят к нему и говорят ему или пишут, что верните, неприятно. Ты великий поэт, тебя государь ценит, и ты с ним враждуешь. Но ты враждуешь понятно с кем. Значит, а это кто такие? Они приходят, требуют это требуют, требуют. Короче, дети, не играйте в карты. Вы вот из нашего рука. — А как он вообще оказался? Как вот чело То, что мы знаем про Ломоносова, что он пёхом с Северов пришёл в Москву. А каким образом он оказался в университете? — Ну, Пёхон тоже пришёл, мы не знаем по каким причинам. То ли потому, что его по он захотел учиться, отец собирался его женить. Э у него были плохие отношения с третьей женой отца. Ну так, как в русской сказке, как всё как положено. Мачи с мачико не жить, скорее всего, он удрал. Ну, может быть, и действительно уже тогда задумался про учёбу. Но пёхом, пёхом добрался — до Москвы. — До Москвы учился уже было поздно, вообще-то, в это время уже дела делали. Они не сидели в школьной скамье. И начал учиться. — Угу. Где — сначала у славян греко-латинская, потом Киево Магилянская вообще родина. Можно была бы и там, но стихов он в Киеве не написал, поэтому родина русской поэзии здесь. Потом занимался науками, делал карьеру, ну, как всякий запоздал ученик. Либо делал, либо делаешь блестящее, либо никак. Поэтому он ел мало, работал много, но как только деньги попадали в руки, спускал их налево-направо, в том числе и в Москве и здесь. — Он любил подбухнуть? — Любил. Очень любил. А кто же не любил? — А что пил тогда? — Ну, хлебное вино вообще в основном было. Это ещё Крым не завоёван, поэтому либо креплённые напитки, — хлебное вино. — Ну а что такое хлебное вино? Вот смотрите, загадка, которую я очень люблю задавать. В на уроке самое оно е в одиннадцатом классе может быть и проканает. Ну хотя это 18 + — типикон этот правило поведения монашеского поведения в XVI веке даёт нам право, нам, монахам с вами, мы с вами представим монахи, мы можем в воскресенье великим постом выпить до трёх красовуль вина. — Красоуль. Что такое красоволя? — Красоволя — это не слово красота, — а шот. — Сопка. — Нет, Денис, — Бутылка. Значит, это вы можете найти в разны. Если вы идёте на православие. руруru, — то вам напишут 150 г. — Если вы пойдёте на светский ресурс, вам напишут скорее 300. — Где врут? — Ну, на самом деле три. Это ближе к 300м. — А — вина три красоули. Это что? — Литр почти. — Это почти литр. Литр чего? Что такое вино в XV веке? Типа портвейн креплёная. — Да какой же портвин возьмите? Это выгонка разбавленная до состояния водки. Ну бывает женское вино, это 18°, бывает мужское, это ближе к состановил нам Менделеев. — Так, а что происходит с человеком после почти двух бутылок водки? — Крепкие люди. Крепкие, — обалдеть. — Но это ограничительно. — Ну — это не больше. Это не то, что вам веле обязательно напиться, но вы может вы вот приезжайте в Германию. Так, — где единица измерения другая? Пивная кружка. Пиво, кстати, пьют тёплым. Не, негазацию не проходит. Ну вот по вот сегодня вы предпочли пиво горячее или холодное? — Конечно, холодное. Ну вот сейчас холодно. Сейчас действительно холодно. Здесь — настоящий русский человек — выступает. Ну кому лучше не пить. Я предпочёл бы тогда тёплый чай. — Ну хорошо. Ну — пиво либо холодное, либо никакое. — Либо никакое. Ну это ваш выбор. Ломоносов пил всё подряд и пил и перепивал всех. и при этом был великим человеком. Продолжал заниматься, учиться и готовиться к ответу перед русской властью, куда он должен был вернуться. Кто платил за него? Россиков. — Государство платил нерегулярно. Вольф, который ими их курировал здесь, профессор выбивал деньги для них, несмотря на все скандалы, которые они ему приносили. Он их любил, потому что профессор любит не того, кто хорошо себя ведёт, а того, кто хорошо учится. И надежды юноши питают. Науки не надежды, науки юноши питают. и Виталия основно науки — по описанию кажется, что он чем-то на Пушкина похож. То есть человек, который талант — Пушкин, ну примерно наш соотношение нашего роста примерно такое. — Не, я про этот про, ну, то, что он сочетал такой очень экспрессивный темперамент с умением классно в своём ремесле творчестве. — Ну, несомненно, но разница есть. Пушкин всё-таки аристократ, а Ломоносов из купеческой, продвинутой купеческой семьи. богатый по тем временам по сибирски, но по северным меркам. Ну

крестьянскую. — Э да, важная деталь. Я когда вот для меня Ломоносов, может быть, для кого-то иначе, это такой как бы миф, про которого совсем чуть-чуть знаю. Во многом потому, что было не очень интересно, поскольку это очень давно. — Это очень интересно, как раз это-то интереснее. — Именно здесь мы это рассказываем. И мне казалось, что вот то, что он пришёл пешком, это говорило про бедность, а не про протест против семьи. Но он не из бедной семьи. — Ну не нет. Не бедная семья. Одна отец фактически во главе артели. — Орумы русская. Нет, не промышленник, это всё-таки купец. Угу. — Но это купец управляющий. Они — средний бизнес у него. — Средний средний класс. Средний класс окраино России. — А нет, ну это полностью меняет моё представление. — Ну рыбный обос, ну да, наверное, за ним ушёл. А зачем ещё идти в поперёк снегов? Вообще когда можно передвигаться по России? — Только когда. Когда доро либо летом, либо зимой. Вот он зимой за обозом и с рыбой мороженой. Посмотрите, как она хорошо выловлена. Лежат гигантские, похожи на дрова. Ээ туши, можно ли про рыбу сказать? Туши. — А рыба, да, — рыба. Э, и он идёт, потому что дорожка протоптана. — А рыба это была, ну, типа как его снеки, чтобы подкрепиться, как провизия. — Нет, рыба - это то, что везли в Москву. — А он, то есть это трак с поставкой — про поставкой продукции. Ну, вообще Пушкина крестьяне - это отдельная тема и про про любовные отношения. Мы понимаем, мы сказали, перечислили с вами жёны, которые не любят своих мужей и мужья, их не любят. Ээ просто честно влюбляющиеся друг в друга люди. Но есть ещё и крестьяне. Это третье, четвёртая, четвёртый раздел Уголовного кодекса. Мы знаем одну историю, мы знаем переписку с его матерью его крестьянского сына. — Пушкина был крестьянский сын. — У Была Крашенникова его крестьянка, которую он обрехатил. И обрехатил-то ладно, это было в нормах времени. Он женатому другу Вяземскому из Михайловского её отправил с тем, что тот её переслал в Болдина. Заявляется брехатая крестьянка. в дом женатому мужчине. Да безобразие полнейшее. Так нельзя. — А зачем он так сделал? Не, — не, зачем он отправил Вяземскому? — Чтобы Вязимске. Кому ещё отправить? — А чтобы Вяземский перестал в Болдина. — А ну и там, чтобы она была с ним. — Да. Дальше смотрите, она потом Пушкин выдал её то ли Пушкин, то ли в жизнь сложилась за дворянина, ну мелкопоместного, не потомственного. Она вышла замуж за дворянина и стала жить очень плохо, потому что муж пил. И она писала Пушкину письмо. Письмо сохранилось. Его публиковали в двадцатые или тридцатые годы. И с тех пор не раз она перепечаталась, когда она его жалуется на жизнь. Причём диктует и понятно, как какого каков стиля этого письма. И в итоге он ей пишет: "Пишешь ты кучерява? " Она ему отвечает: "Что это не что это вы Александр Сергеевич пишете? Пишу, что пишу я, Кучерява, не знаю, что вы имеете в виду". И начинает просить и жаловаться на мужа. Ничего нам не напоминает. Крестьянка, ставшая дворянкой. А вот это да. А диктовала, потому что она не умеет писать. — Не умела писать. — Дом, где жил Ломоносов. У него здесь сформировалась семья. — Да. Ира сформировалась здесь же. Потом опять сформировалась. — Он снимал квартиру у хозяева хозяина дома. — Какие у него деньги, чтобы квартиру? — Комнату. У хозяина была дочь. — Ну, у хозяина уже не было, он умер. Но удовы снимал. — Так и случилась любовь. Ну, так часто бывает, там по соседству красивая девушка. Он один, он полюбил. — Она немка. — Она немка типичная, — да? А он приехал сюда немецкие уже знал или он? — Нет, они должны были выучить сразу. Это тоже одно из удивительных приключений. Вы приезжаете в Германию, не зная языка, и никакого другого, в общем, не зная, и учите немецкий, так, чтобы на нём слушать лекции, объясняться и договориться о свадьбе. — Не, ну в целом это норм. Сейчас я знаю, у меня есть знакомые, чья дочь, э, так полюбила-поп, что уехала учиться сейчас в Сиул, в университет. И первый год они учат корейский только, и только потом она начнёт слушать на нём лекции, учиться. — Вот это похоже, потому что корейским нет аналогов. Ни на что тереться. Это действительно с нуля. Это как армянский или иврий. — да, это тяжело тяжело. Но я восхищён — чем? — Ну такой скоростью. Я не я бы не смог. — А, да. Александр много раз говорил, что у вас нет склонности к иностранным языкам. Вообще нет. — Да. Так, значит, он случилась любовь. И что дальше? — Ну, после любви женитьба, после женибы роды, после родов бегства в армию, э, после этого он возвращается, судя по всему, в марю. Две легенды. Одна про то, что он сразу поехал в Россию, бежав из тюрьмы из армейской уже. Из армейской тюрьмы, — когда он контрактником подписался. — Когда то контрактнико потом, ну, скорее всего, он вернулся сюда, — ещё пожил годик, потом отсюда спокойненько направился в Россию, но жену не взял.

Ну, не взял. И опять разные версии. Скорее всего, проблема в том, что жениться он мог только выйдя из православной веры переступив в протестантскую. — Так что Ломоносов, может быть, первый русский протестант такого уровня и класса. Ну, не знаю. В итоге он уехал, жена узнала в нидерландском посольстве его адрес спустя года-полтора и всё-таки приехала. После этого они жили до конца жизни очень счастливы и по-любовному. Она поехала в Амстердам. Аа — переписала не этого я не могу сказать. Поехала, — узнала адрес, — да, после чего, — собрала вещи, взяла ребёнка и погнала в — Погнала в Россию. — Какого масштаба был человек? Если она не богатый тогда, ну, были побогаче. Здесь можно было найти более успешных, — но если им было интересно. — Вау. А на чём ехали тогда? Кареты, что? — Ну, я не знаю, на чём они конкретно вообще. Кареты. Поезда у нас появились через век. Самолёты ещё чуть попозже. — Сколько до Москвы? Как вы думаете, на карете отсюда ехать было неделю, две? — Нет, это дольше намного. Конечно, дольше. — А, — ну, вообще мы знаем единицы измерения внутри страны. Сколько ехал, например, Чацкий из Петербурга в Москву? — Сколько? — 72 часа максимальная скорость, потому что если мы меняли лошадей сразу, то это трое суток. Если меняли лошадей медленно, то дольше. Это вот очень понятно. Вот Москва-Петербург, — да? Я думаю, это в три раза здесь в три-четыре раза дольше. — Плюс границы. — Ага. Плюс перемена участи, паспорта, всякое такое. Так что я думаю гораздо дольше. — Вот эта женщина, — хорошая женщина. — Она выучила русский потом России. — Ну как-то она с ним объяснялась. Он по-немецки, ну как хуже, чем он немецкий, но как-то объяснялось. — Как так случилось, что Лманосов организовал Московский университет? — Ну у вас есть не такое большое количество людей, которые являются хорошими организаторами, вид визионеры, как бы мы сказали, и власть их уважает. — Кому ещё предлагать? У него тогда была репутация умного человека, хорошего менеджера, — очень плохого в поведенческом отношении, но терпимого. То есть пить, пожалуйста, гуляй, стучи кулаками, руки не распускай, но уважай власть. Он уважал. — А уважал. — Ну а как? Ну как? Слушайте, ну это XV век. — Кто для вас Ломоносов больше? Ээ менеджер или? — Ну для меня литератор. Какая мне разница, какой он был менеджер? — Ну литератор великий. — Ну читается тяжело. Сейчас, — сейчас я найду. Если я очки куда-то убрал, то я их Есть у меня очки. Вы видите? — Не на вас нет. Сейчас — сейчас будем добывать очки. Как всякий вдохновенный педагог, я всё на память и перевераю. — На лекции это нельзя. Она в школе можно, потому что главное увлечь. А потом перепроверим. — Ээ нуно в данном случае лучше я уж процитирую не наизусть. Ну вот дайте вот понравится молит. Кузнячик дорогой, это не к вам. Это к Кузнечику. Кузнячик дорога, коль много ты блажен, коль больше пред людьми ты счастьем дарен и внимание. Хотя у многих ты в глазах презренна но в самой истины перед нами царь. Ты ангел воплоти. Или лучше ты бесплотен, ты скачешь и поёшь, свободен, беззаботен, что видишь всё твоё везде, в твоём дому. Не просишь ни о чём, не должен никому. — О, ну бодренько прямо наш язык. Да извините, что я так в современность. — Так как поэзия должна быть современность, — да? Не, это — ну хорошо. Восток внезапно его пленил. Ведёт наверх горы Высокой, где ветр в лесах, шуметь забыл, в долине тишина глубокая. — А кузнечка это про кого было? — Про себя. — Ну типа он такой — вот в эту самую академию, где немцы его достают, где нужно бороться за право бюрократической победы бесконечно, безобразно. — Тварью его считают. — Тварью, ну не тварью, но немцы, правда, сни снизу вверх на него смотрят, но они бы посмотрели бы сверху с удовольствием, если бы можно было. Ну вот так вот Гуливера липутаты. Скучно, неинтересно, хочется жизнь. А тут вот весь кузнечек. Да. Коль больше перед людьми ты с счастьем одарил. — Вы большой поклонник кухни. Я слышал, что вы очень быстро и очень вкусно умеете готовить. Так мне говорили про вас наши общие знакомые. Одна из вещей, которая меня всегда интересовала, когда я читал книги школьной программы - это вот эти многостраничные описания того, что подали на стол. Почему так подробно про это писали? — Ну, во-первых, это красиво, — да. Должен признаться, что я не понимал трети примерно слов и половины блюд, которые про которые там писали. — Важно то, что еда она сама по себе может становиться символом. Ну вот вы про страдания и борьбу со страданием спрашивали. Возьмём старосоветских помещников. Там живёт пара, любящая друг друга, как Фильмона и Бавкида. И их ждёт смерть, потому что смерть ждёт всё, включая и счастливую любовь. Они прячутся от этой смерти тем, что всё время едят. И это долгие описания. Это же не просто описание, это про то, как смерть должна не прийти. Смерть должна прийти и нас не застать. Мы заняты, мы едим. Но приходит кошечка, и эта кошечка и есть смерть. Она зовёт за собой в

уничтожение жизни. Это не про еду. Это про то, что еда удерживает нас на поверхности кристины. Мы всё идём по томкому льду, а под ним болото. Это прострадание. Это наслаждение, которое закрывает нас от страдания. — Камуфляж такой. — Это камуфляж с одной стороны, а с другой стороны это просто красиво. Вот как мы с самого начала сказали у Пушкина, да, при этом это что надо понимать. Мы про Пушкина всё равно скажем. Пушкинское поколение - это первое поколение, которое ест всё. Державенское поколение ест то, что в деревне. И вы читаете его описание. Это щука. Пёстры прекрасно, как янтарикра. Ээ вообще Пушкин, что ел лучшее в жизни, это когда казаки, когда он собирал материалы для истории Пугачёвского бунта, посолили ему только что пойманного икру из только что пойманного осетра. Это лучший из гет его. Начинаем вести себя как русская литература, начинаем описывать. Это одно из наслаждений жизни. Но описывают меньше, чем вообще в реальности ели. ели очень много, — много — и ели много, и курили много. И — а приведите пример вот, — ну, про курение могу сказать. Вот когда Иван Андреевич Крылов разбогател, то есть стал обеспеченным, он курил до пясяти сигарок в день. — Сигар, — сигарок. — Сига ти сигари, да? — Это типа сигарилы. Э, и это очень пересушенные, потому что долго везли, а это маленькое. Помидоров таких массовых не было. Это всё везли и всё это пере пересыхало. Везли вообще только твёрдое и высушенное долгое время. Вообще про технологии поговорим. — Ну, сначала про то, что везли. Везли макароны, везли. Каких сортов? Только вот сверх только сверхтвёрдо. Иначе они дорогу не переживут. Поэтому в пушкинские времена макароны варили 40 минут минимум. И это альденты, что очень важно. Пушкинское поколение ест революционно, перемешивая всё со всем. Ну как мы, — как мы, только мы ещё Японию, которой не было, но Китай уже был. Что появляется очень важного в X веке с точки зрения технологий? Мы про книжки поговорили. Консервация. Консервы в двенадцатом году русские солдаты пробуют на поле боя, побеждая французов. Но это консервы, не консервные банки, а это скорее стекло. Ну консервируют. Что ещё очень важно? Научаются консервировать вещества, которые не консервировались до, ну, старабургский пирог нетленный и сыр Лимбургский живой, да, это вещества, которые позволяют удержать и сыр, и печёное, и привести в Россию. Это километры километры, вёрстывёрсты, мили-мили. Значит, что мы теперь про мы технологии какие технологии нам нужны, если мы хотим вести быстрее? — Ну, консерванты нам нужны. Нужно консерванта. Мы их получили уже. В России вообще появляются заводы. Впервые появляется завод. Какао мы научили. Мы научили какао масло выдавливать, получать, обрабатывать. И шоколад Пушкину описывается шоколад. В XVI веке я не уверен, что могли описывать шоколад, хотя вручной работы могли, а фабричной точно нет. Пушкин получает подарок, один из подарков шоколадный ээ бильярд, маленький шоколадный бильярд. реально. И у него есть гениальное письмо про то, как детей должны были вести куда-то, где куда приезжает Пушкин. Дети не хотели ехать. Слушайте, ну Пушкин весь шоколадный, а зад у него яблочный. — И дети прибежали, крича: "Хотим, не хотим шоколада, хотим Пушкина". И в общем были разочарованы, увидев, что я кожаный. меняются продукты, меняется отношение к продуктам, меняется литературное описание еды. И это у держави прославление народности, а у Пушкина прославление наслаждения. — Ну, уже флекс такой, — да, — мы про рост говорили, что средний рост метр 60 тогда был в Германии. — Мет 60, ме 63. Ну вот, ну, — у Ломоносов был 2 м. А какой рост был у Пушкина? Пушкин. Несколько разных цифр есть, потому что есть он сам подавал полицейский участок, его мерил, знаете, карандашом мерят художники. В общем, от 162 до 164, что, в общем, для того времени не так плохо. Конечно, ниже, чем положено. Он Ломоносов, кстати, куда записали, когда он в армию записался? — Пехота. Хорошо бы гренадеры, да, потому что — А, да, кто-то такие гренадёры, да, я, — ну, пехота и есть. — А, — если кто-то не знает, гренадёр это ещё этот синоним высокого человека в таком — спортивном Арго. — А у его записали в кавалергады, представляете себе Ломоносоци маленькой лошадки двухметрового. Ну, в общем, конечно, это бред си кобыл, но кобыла сивая, её бред. — Да, придавил бы лошадь просто. Да, — придавил бы лошадь. Ей было бы неудобно ему, тем более. А, но неважно. Важно, что рост Пушкина не такой низкий, как кажется. Хотя ниже, чем ну средний был 168-170.

— Гоголь. — Гоголь 159 Лермонтов. Значит, Гоголь в районе 160. — Так. — Лермонтов самый низкий из великих русских писателей. — Сколько? — 159. Высокие были. — Очень высокий Ломоносов, видимо, выше всех. Очень высокий Тургенев. — Сколько? — Под 190 где-то 187. Вот так 183 чехов, которые кажется маленьким, потому что маленькие рассказы писал. — Всё, что мы знаем про внешность Ломоносов - это картины. — Ну, фотография появилось в середине тридцатых, в конце тридцатых годов девятнадца. — В моём представлении Ломоносов - это человек вот с этим, как назывались это — букли? Букли. — Ну, то есть парик, в общем, накладной. А вы видели когда-нибудь его изображение без него? — На парадных? Не может быть. А никаких домашних зарисовок нет. — Прикиньте, вот мы вообще не знаем, как выглядели выглядела причёска человека. Мы не представляем себе, как человек выглядел. Вот хорошо. Вот у вас Пушкин, у вас есть портрет Кипренского, ну такой красавец, задумчивый. — И мы не знаем, насколько это правда. — Есть Ливнёв Лиливнев поздний, похожий на полутруппу, потому что в состоянии диком ужасно. Эту картинку просто найдите, посмотрите. — Ага. — И есть портреты. А Наталья Николаевна есть и фотография, и портрет, — потому что дожила. — Дожила. Донтест есть фотография и портрет, потому что дожил. И если бы мы думали, что дантест был такой, какой он на картинке, то мы бы представляли себе романтического красавца, не такого суховатого, жёсткого мэра города Сулиц. — Вот это да. То есть пожте люди, которые так много в нашей жизни есть, они живут, их изображение мифологизировано. — Мифологизировано. Раз лет в 10 появляется в сообщении, что наконец-то найден в архивах ФСБ или где-нибудь ещё фотопортрет Пушкина. Не верьте, этого не может быть. Просто потому что не может быть никогда. Вы как-то сказали, что детские писатели никогда не думали про себя, что они детские. — Ну, в советское время уже думали, потому что была такая профессия детский писатель. Ну, Корней Иванович Чуковский думал, что он детский писатель. Правда, не очень ценил. Он ценил себе некрасоведа. Читать это невозможно. Вот бы писатель работает всю жизнь над какой-то Толминой. Вот такой том про Некрасова, а между делом пишет сказки. Для взрослых и для детей тоже вопрос. Иван Андреевич Крылов. от кто не думал, что он будет детским писателем. Про это рассказывает, вышла замечательная книжка в прошлом году Лямина и самоверна под названием Иван Крылов Суперстар. Вполне академическое исследование под неакадемическим названием. Он вообще думал, что он будет главным русским писателем, но превратился в главного детского поэта. Каким образом? Государство решило отметить Не, нет, государство позвали отметить его юбилей. А и туда царь послал своих маленьких племянников. Тогда нужно их развлекать. И Пётр Андреевич Вяземский написал контату. Здравствуй. Там 17 раз повторялось. Здравствуй с внуками своими. Здравствуй, дедушка — Крылов. В итоге он вошёл первым русским писателем, как пишут исследователи, и вышел первым детским поэтом. Но какой это детский поэт, как начинается главная русская башня Ворона Лестицу? — Я не помню. — Какой умный ответ, потому что в принципе начинает цитировать правильно. Как если бы это было так, то это была бы баснято. Бог послал кусочек сыру. — А, да. — А на самом деле нет. Уж сколько раз твердили миру, что лезть гнуснавре надо только сегодня в прог и в сердце льстец, что всегда отыщет уголок. А дальше, а вот ещё случай был. Это нормальный бастер рассказывает, как мир неправильно устроен, как мир можно переделать. Вы привентили табличку мораль. Эта мораль позволяет всё перевернуть. А здесь мораль: ничего не поправишь, не всё будет всегда так. А зачем тогда басня? А чтобы показать: "А вот ещё случай был. Это большая это роман, а не басня". — Так. А, ну кроме Бастин, Королов писал что-то? — Ну он начинал как в XVI веке, как журналист, как мы с вами. А потом он превратился в комедиографа. Видимо, там ещё-то предстоит, поскольку там просвещение запрещено много стендапа никто не запрещал, придётся осваивать новые жанры. А потом он эпоха закончилась, он ездил по ярмаркам, играл в карты, был бит, видимо, поскольку, ну, шулером не был. Э чем-то по похожим на Каталу, видимо, всё-таки был. М. — Ну как, а как зарабатывать на ярмарке, когда деньги все кончились? Ну нету денег. — Потом он нашёл свой жанр, получил синикуру. Он стал помощником библиотекаря в публичке в Питере. Э и с этого момента жизнь уже наладилась. А дальше он стал первым русским писателем, который выстроил свои отношения с авторскими правами. Он оставил наследство не деньги, а авторские права. Он был первым, поэтому понимал всё про жизнь, про людей, про еду, про — какой чёткий. Ой, слушайте, гени, прочтите книжку самоверлями, получите огромное удовольствие. 800 страниц можете в дороге читать. Алексан так лесно. — Смотри, вот как если мы читаем Крылова, — он пессимистический писатель. Когда мы про него рассуждаем, мы начинаем радоваться, что является пессимизмом, что является оптимизмом. Даёт она нам заряд бодрости? Даёт. Ну, нужно для этого уходить от страдания? Нет. — М. А он хотел себя видеть главным

русским писателем. а, в формате басен. То есть он понимал, что их ценность, их наследие настолько велико, что можно войти в историю как именно писатель небос написа то, что мы читаем у исследователя, я не исследователь Крыло, я пересказчик, я наблюдатель. — Мы видим, что он хотел, он прекрасно понимал, что Пушкин в тридцать седьмом году умирает. У него юбилей приурочен у Крылова к тридцать восьмому. Можно за можно можно раздвинуть, отодвинуть, встать. И он заслуживает. Он великий писатель, — да. Ну, получилось так, что он превратился в детского. Хотя какой он детский? Детский не может быть скептиком. Нормальный ребёнок должен думать, что жизнь впереди меняющаяся, светлая. А скептик говорит: "Нет, дорогой, какаято светлая". Сколько раз твердили миру, но лез всегда. Не, не, отойди в сторонку. Нет, это не годится для детской. Так, так, как. Ну, хорошо. Как детская литература, которую мы читаем детской. Крокодил. Про что? Крокодил, — Который солнце съел. А нет, про солнце съел. Это понятно более-менее. Тот крокодил, который по улицам ходил. — Про что она? — А первая часть скорее похожа на то, что это против революции. Вторая часть больше похоже на то, что за революцию. Он металлся, прятался и убегал. Точно так же, как муха Цакатуха - это проп. Ээ денежку нашла денежка какая была до этого. Хорошо. У нас есть другие сказки совершенно замечательные. Лагин, который никто не читает, но кино точно смотрит. Э старик Хатабыч. — Старик Хатабыч как книга. Это же книга просталинская очень, — ну, не совсем так. Это скорее про евреев, которые спрятались в бутылку. Э, и там игра идёт на грани фола. Его Волька называет лда. Болда. Спраши: "А что значит его душа, свет души моей балда? " Был, ну, мудрейший оборбочит Волька. Но он говорит правду. На иврите балдаат — мудрейший уме. А мудрейший. — Мудрейший. Площадь хатаба в старом городе. в Иерусалиме и так далее и там стал дво двусмысленные игры. Ну, хотите, можно перевести на другую площадь. У нас есть э золотой ключик. Золотой ключик был написан, когда нам позволили писать сказки. Был период, когда запрещали. Вот как только их разрешили, в том же году Алексей Николаевич Толстой вспомнил, что у него есть недописанная сказка. И вдруг её быстро, мгновенно дописал, потому что, видимо, она лежала в готовом виде. Её выпустил. Но там ведь Мальвина и Пьеро. Про это покойный Мирон Петровский писал многое, что Блог и Любовь Дмитриевна там детская литература без конца играла во взрослые игры. — А там в чём игра? — Ну там хорошо у вас есть эпизод у Вячеслава, у Вселада Иванова, папы Вячеслава Вселовича Иванова. Сейчас мы — не будем постучать вас родственные связи, поверьте, просто это важное литературное семейство, когда помните Карабас Барабас бегает вокруг дерева и наматывает бороду на — дерево. Это эпизод скорее похож на рассказ Села Николаевича Иванова про то, как гоняли мы вообще 18 п, да? — Да, вы не стесняйтесь. 21 пс лучше тогда поставить 30, — потому что это рассказ его про то, как он видел, как наматывают кишки на го на дерево, — заставляя бегать вокруг него. Это рассказ его такой есть. Ну это гражданская война, — детская сказка. Ну правда, детские сказки вообще и в Германии. Мы находимся здесь, помним, чем как строится детская сказка немецкая. Генза или Гретель. Ну как у нас родители отправляют детей, чтобы они умерли в лесу и чтобы их звери съели. Дети бросают камешки, спасают шкуру, возвращаются. Родители страшно расстроены, детей не съели. Дети, пойдёмте ещё раз в лес. Это детская литература. Она вся построена, она вся за гранью пола. Не только в русской номеровая, но мы про русскую. — Вечный вопрос вокруг русской литературы. Почему так много классиков писали про Россию, находясь за её пределами? — Ну, во-первых, потому что выпускали. э-э не все не всегда, не в любую эпоху, но даже самые мрачные иногда выпускали, бежали единицы. И Пушкин, кстати, пытался бежать, именно бежать, не уехать, потому что не отпускали. Но ну но планы строили. Как это какая-то феерическая переписка по поводу того, как удрать через дерпт в на север или как в Одессу и через море. Это у Пушкина Пушкина. — Э а ну хорошо, отпустили Герцна. Так, — Герсона легально выпустили из страны. Более того, арестовали его имущество, его активы. Но Ротшильд выставил условиям во время переговора с Россией, что либо кредиты военные, либо вы возвращаете и вернули. — Ротшильд — уже тогда — своими щупальцами тянулся к нашей родине. — Э, нет, он к щупальцами не тянулся, он

предлагал выгодную сделку. — Так, о'кей. Это Трамп, ээ, предлагающий сделку. — Ага. — Ему выгодно, поэтому понятно. — Так, а, ну этот классический пример Гоголь. Гол. Ну да. — Мёртвые души, Рим. — Ну и недалеко отсюда во Франспорте переписка с Белинским. Ответ Белинскому. Вот во Франсфурте он, кажется, находился. В то время как Белинский находился в Шавносдру или Зальсброне. — Хорошо. Вот просто этот феномен. Ну, Мёртвые души считаются произведением очень про Россию, да, то есть с пониманием того, как, э, пардон за повторение, души-то там устроены, и он пишет это издалека. Вы в этом странного ничего не видели. — Слушайте, давайте перепим. Мы в Германии, да. — Томас Ман отвечает на Гебельсовскую упрёк, что тот бежал из Германии и покинул немецкую культуру. Где я? Там немецкая культура. И Томас Ман из Америки отвечает ээ Гипрису. Это везде. Это просто мы нам это ближе, поскольку это касается нас, царапает нас. Ну и потом, конечно, такого такие перемещения в XX веке не у всех были. — Не у всех. — Как вам в школе преподавали птицу тройку? Это образ чего? — России. — Которая куда мчится? — В вечность. — А вечность. А как вы сами считаете, что это? — Ну, птичество тройка - это надежда на непонятно что. При этом едет Чичиков, но едет в спасение своё собственное, которое своими руками создаст. — Просто мне вот сейчас кажется, что всё-таки это образ того, что Россия мчится непонятно куда, а не ветри. Ну так первое, дорогой Юрий, — да, — вы как одиннадцатиклассник и даже если были пятиклассником, имели бы право на интерпретацию свободную, — да? — Поэтому что вы считаете для себя, то для вас и правильно. Литература дела живую. Мы должны пытаться угадать, если получается, если мы знаем, что имел в виду автор, когда собирался писать, что какая какой порыв. — Мы понимаем, что текст подчиняется своим собственным законам, автор иногда говорит одно, получается другое. А третье, ваша ваш диалог с автором и текстом. Это есть самое интересное. Вы про вас, меняющихся меняющимся в процессе чтения. Ну как литература не про то, чтобы знать. Можете не знать ничего, но лучше знать чего-нибудь. Но вы можете проживать. Если вы проживаете, не зная, то это лучше, чем вы знаете, не проживая. — Интерпретация произведений по шаблону, то, что у нас было в школе, это зло? — Да. А зачем? — А почему тогда это было? — Ну, потому что это зло, оно очень активное. — Э, что хотел сказать автор? Это интерпретация по шаблону. — Ну, как правило, да. Кроме тех случаев, когда тебе хочется лично, тебе не по приказу, а тебе лично хочется понять, что думал автор. И это твоя картинка. того, что думал автор. Не то, что думал. Во-первых, автор сам не помнит, что он думал. Он думает, что он думал. Поэтому самое опасное - это верить автору, когда он начинает сам себя интерпретировать. Это диалог. Мы литература, она не про выводы, она про диалог, про взаимо взаимообогащение, взаиморазвитие, взаимо Ты меняешь Пушкина, потому что Пушкин меняет тебя в ответ. Никогда не он первый. Правильно ли считать, что Достоевский главный русский писатель на экспорт? — А кто его знает? Ну мы точно знаем, что первым был первым Толстой Достоевский они вышли на этот мировой рынок. Пушкин не вышел, Гоголь не вышел. Потом, может быть, отчасти, но в меньшей степени, чем они. Они вышли на этот рынок, когда Европа устала от самой себя, когда прагматизма, с одной стороны, скепсиса своего собственного нужен был другой скепсис. Скепсис, скепсис розни — или другая хтонь. А, — и с одной стороны Хтонь, а с другой стороны такой скепсис, который позволяет подняться на метафический уровень. Вас же Толстой не бросает на один с бессмыслицей. Он сам её пропускает через себя. Он говорит: "Я бессмысленница, но ты не будешь бессмысленницей". Нет, ждали этого, получили и получили мировой уровень русской литературы Чехов следующим. И вы в европейском магазине, не знаю, как сейчас, но раньше было так. Вы приходите, кто там из русских писателей обязательно есть? Чехов есть, Анна Коренина есть и есть, наверное, доктор Живага — и Достоевский. — И Достоевский всегда. — Как вы это объясняете, почему именно Достоевский до сих пор? Ну, во-первых, это холодит кровь, и ты начинаешь бояться. Страшно, это очень приятно. Страх и ужас воздействуют на нас спасительно, помогают нам. Страшно, так что прекрасно, так что можно жить. А потом он философский, но очень простой. Ну неглубокий же писатель. — Неглубокий. — Я этого не говорил. — Пушкин глубокий, Достойский сложный. Поэтому Пушкина попробуй перевести. Он весь в словах, Достоевский весь в схемах. Вообще бывают великие писатели, которые не умеют писать.

Ну как не надо. Речь у всех героев одинаковая, многословие невероятное. Но это я говорю до того, как я начал читать. Я теперь сказал всё это, открыл Достоевского и забыл всё, что я говорил. У него огонь в печи горит, огонь тяга невероятная. Там всё сгорает, всё переплавляется, всё переходит во всё. И все мои замечания псу под хвост. Никому не нужны, потому что это великий писатель, которому эти слова по отдельности взяты не нужны. — Но при этом у него такие диалоги, у него одинаковая речь и многословная, и всё остальное, — и путаница, потому что он писал на всех скоростях. Он был бедный, поэтому должен был писать быстро. И попробуй напиши на таких скоростях и запомни, что Лёнечка - это не Лялечка. Лёнечка может превратиться в лялечку в одну секунду. — Да ну, это до редакторы было. — До редакторы никакой не было. А у него есть ошибки в произведении, — у него есть ляпы невероятные, потому что эта скорость по продажи жуткая. То, что было преимуществом в Евгения Онегине, когда по главам печатали и зарабатывали по главам, стало недостатком следующего журнального поколения. Ты печатаешь главу, ты пишешь пока следующую, ты не успеваешь и редактор уже не успевает ничего прочитать. Всё идёт в ход и всё идёт мгновенно в ход. Как Льву Николаевич объяснял его брат Лёвушка, ты не понимаешь разницы между нами. У меня лаки разобьёт стакан, это потеря. А у тебя разобьёт, ты описал, заработал. — Это как про некоторые категорию блогеров так говорят, что для тебя это трагедия, а для меня контент. Дадада. — Очень похоже. — Ну, Лев Николаевич очень обижался. Он всё-таки не про заработки был. Он вообще для него даже звание писателя слишком низкое. Он хотел быть учителем жизни. — Винипух и волшебник изумрудного города. Это плагиат или талантливая переработка классики? Это талантливая переработка классики. Вообще я сторонник авторских прав на конкретный текст и противник авторских прав на переработку, дополнения, отыгрыши. Вообще мировая культура останавливается, если прекратить этот процесс. Это как газ перестаёт идти и дома умирают. Не потому, что их кто-то взорвал, потому что там в них жить невозможно. Обогревание. — Угу. То есть амажи, переработки, всё остальное вы приветствуете. Вот это да. Вся культура живёт на подворовывании. Но иначе нет. Это не ещё раз текст должен быть защищён, потому что, ну, писатель кино, — ну, типа, а текст - это от первой до последней буквы. — Вот как написано, так и то, и то вопрос. Когда вы берёте как театральный режиссёр некоторый текст и его оставляя целиком превращаете в другое высказывание, противоположное, что это такое? Это тоже творческая работа. — То есть бывает литература по мотивам. — Она вся по мотивам самой себя. Ну, хорошо. Вся мировая -э живопись начинается как, ну, не мировая, ну, великая европейская, как иллюстрация к Библии. Давайте запретим Библию использовать в качестве источника переработки. — Ну нет. — И всё. Особенно здесь, в протестантском городе, где Мартин Лютер ээ был, и он же пробил право читать на родных языках, на живых языках Библию. — Ну тогда давайте, Библия только на латыне, чтобы никто не понимал. Объясните коротко, а что такое толстовство? — Толстовство - это учение о том, что все имеют право на жизнь, и никто не имеет права лишать этого права других. — Толстой выступал за нравственность, не насилие. При этом его собственная жизнь была довольно насыщенной. Он проиграл дом в карты, имел отношения с крестьянками, а это как минимум, а при этом он пропагандировал, в общем, всё за всё хорошее против всё плохого. Как к этому относиться? Это лицемерие или нет? — Нет, это не лицемерие. Это путаная жизнь, то есть живая, очень хорошая, не похожая на учение Льва Николаевича Толстого. Можно ли ему верить после этого? — Можно. Он же искренне всё это описывает. — То есть он описывает идеал, до которого сам не может дотянуться. — не может дотянуться, и ложечкой выедает мозги тем, кто думает про жизнь иначе. Я большой любитель Толстого, когда пока его читаю. Вот я вам про достоян сказал. С Толстым примерно то же самое. Я не могу спокойно говорить про его идеи, пока не начинаю читать. Он настолько сильнее, чем мои возражения, что я со своими возражениями иду лесом, а он оказывается прав. — Так, давайте по пункту. Почему у вас возражение? — Да по любому пункту. Ну война двенадцатого года принципиально другая. У вас начинается с того, чего не может быть. Анашр не могла вести никакой салон, потому что незамужная женщина Фрейлина не могла вести салон автономно. У вас не могло быть иполита ээ кураги. — Салонофшер не было. — Не могло быть. — А это — нет. Салон мог быть, если это замужняя женщина вела салон. — Я думал это документальная история. — Нет, я в Текче всё знал. Только ему было неважно. Ему было важно, что придумывался сюжет. Иполита не могли звать Иполитом. — Почему? Потому что греческие, простые

греческие имена в знате были неприемлемы. — У вас в мёртвых душах Фемисток Алкит, — дети. Почему? Потому что это очень смешно. Это не вот у Манилова могут бытьстоколькит, а у Курагина нет. Дальше у вас начинается они поехали к женщинам летом в июле. Кто такие женщины были летом в июле? И это актрисы. Актрисы где? на гастролю. Кто мог поехать? Офицеры. Офицеры сейчас где у нас на летних квартирах. И поехал Парклай не был сухим немцем, он был шотландцем и не сухим. Он л знал по-русски, в отличие от своего главного врага, главы русской партии Бенексна. Бениксен был главой русской партии генералитета и по-русски и поехали. — То есть полное невнимание к деталям. — Он всё знал. Мы знаем, что он всё это читал. Ему плевать, потому что он убедительнее, чем история. Он сильнее, чем мои возражения. Все, все исторические замечания. Он на такой высоте, что туда можно только подняться и когда-то тамты в нерване и всё не имеет значения. Всё остальные все слова умирают и учение его тоже умирает. — Война и мир в школе — в отрывках или целиком, но с одно — Одно произведение в год. Как вы реально можете в десятом классе прочесть и успеть всё остальное прочесть, если вы читаете Войно и мир? — Ну так летом. — Ну летом не Ну давайте так. Ну есть гениальная книжка французского писателя Пинака. Как роман. Это хороший учитель, замечатель собака пёсо. Замечательная книжка. Дети знают и любят, но он написал книжку про несчастных про то, как полюблять чтение. У него есть начинается с декларации прав читателя. Право не читать, право не дочитывать, право перечитывать, право не отвечать на основленные вопросы. Это права читателя. Книжки не для того, чтобы мы их знали. Книжки с ними жили. А жить? Ну, жить, жить с этими книжками. Как можно жить, если ты их превратил в набор примеров, которые должен запомнить? Я, например, ничего не помню. У меня счастливая память. Я читаю Войной мир много раз в жизни читал. Я не помню ничего. И это очень хорошо. Это потому что я живу с этой книжкой. Они не живу с памятью о ней. Как вы относитесь к чтению в кратком содержании? — Зачем? — Ну, чтобы успеть в школьную программу. — Нормально. Ну, вопрос, как я отношусь к тому, что надо успеть в школьной программе? Плохо отношусь. Ну, если поставили такую задачу, ну, решайте её каким-нибудь образом, в том числе читайте про то, что пересказ. — А как бы вы решали тогда? Ну, то есть я помню список книг, он огромный. А вы бы его сокращали? Значит, я когда-то делал учебники, поэтому я несу ответственность за то, что ты, если ты делаешь учебники, ты идёшь на компромисс, ты работаешь с тем материалом, какой есть. Поэтому я впихивал всё, что надо было впихнуть. И это ужасно. Так делать нельзя. Дети, не подражайте мне. И когда меня закрыли мои учебники, мне жалко, потому что там было много чего хорошего. Но среди прочего там есть вещи, которых лучше не как любой учебник да до детей не надо допускать. А, например, ну, — вот, например, Тарас Бульба прекрасная с точки зрения истории литературы произведения, потому что там не жестокая, а изображающая жестокость. Дьявольская разница, правда? — Да, конечно. — Когда мы в седьмом, там, в шестом классе или даже, ну, в восьмом, нет, в седьмом читаем, дети никакой дистанции не понимают. Не, что это изображение, а не жестокость. Нету этого. Эта книжка превращается в проповедь жестокость. Не потому, что она плохая, а потому, что она потому что не вовремя. Так же, как пятый класс и великий рассказ Торгеньева Муму, потому что это травма. Но книжка великая, но не вовремя. — Да. А почему она в пятом классе? — Не знаю. — Некоторым из наших гостей мы предлагаем смоделировать встречу с инопланетянами. А Анна Веленская говорила у нас про треки, которые она показала бы инопланетянам. Антон Долин про фильмы, которые он показал бы. Армен Захарян про книги, которую он тоже презентовал 10 книг русской литературы, произведений не обязательно книг, а русской литературы, который которые вы показали бы инопланетянам, если бы встретили. — У меня встреча короткая, длинная, на сколько минут или лет или десятилетий. — Э давайте компактное представим. Время есть, но не до послезавтра. — Хорошо, тогда первым будет шутка, но трагическая. Я предложу прочитать записки сумасшедшего. почитать документы в иноагентах и послушать интервью замминистра про то, что если инопланетяне появятся в России и будут вредить, они станут иноагентами. — Угу. — Это такое предупреждение, чтобы они думали, что рекомендовать. А если всерьёз, то короткие тексты, конечно, потому что это инопланетянин. — Времени нет. Первое- капитанская дочка. — Почему? Потому что это про гуманность.

Сказку, надежду и отсутствие надежды, боль и радость. Лучшая русская книжка. Второе, короткое, самое короткое толстовское произне смерть Ивана Ильча про смерть, которая является источником радости и надежды. Театральный роман Булгакова. Самое неочевидное из его вещей и самое прекрасное. — Почему? то, что там нет, с одной стороны маскульта, как в отличие от мастера Маргариты, с другой стороны нет такой исторической натужности, как в Белой гвардии, а с другой стороны есть и нет сатиры тотальной, которая немножко разъедает в — в собачьемм сердце. — В собачьем сердце. Книжка гениальная. И вот это когда это опыт, зажигается свет, в этой коробочке начинается жизнь, и эти куклы превращаются в существа, независящие от тебя. Это гениально. Ну я не знаю, убедил ли инопланетянина, но Ну он же за у него же нет времени, он не успеет в театр, но зато он поймёт, как театр устроен. — Так, дальше. — Книжку про инопланетян. Это что-нибудь из Бориса Стругацкого и Аркадия? — Какое? — Наверное, остров. Длинное тоже надо длинное, сложное. Надо поработать немножко. Я бы дал рассказ, который не очень люблю. Женамашиниста Платонова. тому, кто живёт на другой планете, должно быть понятно, как человек идёт к примитивизации и получает сложность. Так получилось, что Платонов в советском постсоветское время и позднее советское время возвращался к нам в обратном порядке от более поздних к менее к более раннем. И возникло ощущение, что он сначала написал такую ювенильное море про коммунизм, про то, как коммунизм прав, а потом начал расшатывать эту конструкцию. И у вас котлован, Чувенгур. Чевенгур сначала. Самое страшное написано сначала. Гормонизация ещё не начинается в котловании, но уже возможно. А винильное море завершает эту работу. Это история про приятие. — Принятие. А жена машиниста про то, что всё-таки жизнь длится. И это жизнь не про коммунизм, антикоммунизм, протокоммунизм, а это жизнь про жизнь. Не знаю, объяснил ли я это. — Да. — А стихи можно давать? — Конечно. — Ну цикл стихотворения доктора Жива целиком не дал, потому что времени нет. Не прочтут. Может, длинные использовали. А, стихи доктора Жвага. Да. Э, наверное, мы бы прочитали с инопланетянами на распев какой-нибудь А, о, я же видел ваш передаче. Я догадался, что вы меня про это спросите. — Угу. — Я прочитал бы обязательно историю государства Российского, написанную Алексей Константиновичем Толстым. Послушайте, ребята, что вам расскажет дед. Земля наша богата, порядка в ней лишь нет. За и эту правду детки за тыся уж лет смехнули наши предки. Порядка-тошь нет. Немцы тароваты, им ведом мрак и свет. Земля ж у нас богата, порядка в ней лишь нет. И дальше пришли три брата. Земля богата, порядка не в ней лишь нет. Потом книжила Ольга и после Святослав узнали то татар, но думают не трусь. Приехали на Русь. И дальше у вас разговор про то, что Екатерина обращается к ко всем французам и за советом, что делать на Руси. Ведь надобно народу, которому вы мать скорее дать свободу. Скорее свободу дать. Составил от былинок рассказ немудрый сей худыей смиренный инок, раб божий Алексей. Это сатирическое короткое изложение русской истории на нескольких страничках. Кстати, почитайте именно инопланетянин. Вам будет весело и грустно. И весело и грустно. Жизнь судьба слишком большая. Что делать будем? — Ну зато какая. — Ну возьмём. Они в космос полетят. Им лететь долго. успеют прочесть. — А почему именно её? — Потому что это изнутри советского литературного опыта написана антисоветская книжка. Понимаете, одно дело, когда у вас набоков ненавидящий всё пролетарское, низовое и позорное пишет — из Европы или из Америки, — да? А другое дело, когда советский человек с советским языком, преодолевая советскость этого языка, выходя на просторы русской литературы, пишет про это. — Это другое. И, наверное, я бы взял уроки Армении Андрея Георгиевича Битова, потому что это то, как русская имперская традиция в советское, позднесоветское время преобразуется в рассказ о том, как имперская традиция отменилась. Потом я жил в Юрене. Мне очень кажется, что это замечательная книга, и в ней двойное название. Уроки Армении. Уроки кому? Уроки кого? А — это уроки, которые Армения даёт, но это отчасти маленькие уроки Армении, которые даёт битов. И это очень хорошая книжка, просто хорошая. Ну, кто-то из советских. Ну, и, наверное, Трифонова мы взяли бы что-нибудь из московских повестей. — Так, вроде 10 есть. — Ну, сейчас. Ну, — дайте бонусы на всякий случай. Вдруг мы ошиблись, и там девять сейчас. А, — Монеточка, ты солдат. Песню

— стихию. Так, а вам понравилось? — Мне понравилось. — А там есть дискуссия относительно того, что на какой бы ты ни был стороне, я не буду с тобой. Я — Ну это пацифизм, порите. Те, кто мы выбираем, это пацифизм. — Не слишком ли он наивный? Ведь бывает, что обороняющийся солдат. И ну то есть не слишком ли это розовый пацифизм? — Нет, это третье, это по-другому. розовый, мне кажется, её стишок про это было в России. Это было давно, значит, было давно. Но она своим голосом это восстанавливает. Как бы объяснить? Смотрите, можно ли песня, текст песни вычесть из музыкального ряда? Можно. — Можно, конечно. — Мы, когда вычленяем это из музыкального ряда, убираем её голос вот это сентиментально детский. У не у него аудитория детская в зале всегда присутствует. Мы видим это пацифизм образца двадцатых годов XXI века. Он не похож на тот пацифизм, который был в во время воин века XX. И эта книжка, это стихотворение, это проживание, а не итог. У нас все пацифистские стихи написаны мужчинами как вывод. — Агу. — Здесь нет вывода. Здесь есть процесс, и этот процесс важнее, чем выводы, важнее, чем итог. Там итог является лишним, он не нужен. Это стихи. Но я стихи проживаю, я не читаю их ради того, что — Ну то есть когда ты говоришь то, что чувствуешь, даже если понимаешь, что это, ну, — ну это не про то, что я сделал — неприменимо, неприкладно. — Не, это не прикладное, это про то, как монеточка идёт к самой себе, какой она, может быть, станет потом большой. Сейчас она как бы она сейчас голос у неё маленький для того, чтобы спеть эту большую песню. И мы движемся. Мне всегда в литературе интересно то, как она движется, не то, как она пришла, остановилась. И прекрасно нам у Пушкина, извините, огромное количество стихов не завершено. Принципиально оборвано. — Я очень бесил это в школе. Извините. — Куда же нам плыть? Дальше писать, — да, — лишнее. Но ты солдат, а дальше лишнее. Мне не важен вывод, мне важен путь. И этот путь всё-таки редко, когда удаются сентиментальные стихи написать не до конца сентиментально. — И это тот случай нужны. И — это, мне кажется, тот случай. — Угу. — И там очень много отражено из того, что было до русской и в том числе и советской. Там, причём, там смесь всего там отголоски Осадова вместе с отголосками Заболотского и Ахматовская какая-то при Ахматовский прищур. В общем, много чего хорошего могу сказать про эту песню. — Угу. Лиза, — Максим Горкий суперзвезда литературы. При этом, э, там значительная часть его жизни - это придворный сталинский писатель, э, который, в общем, обслуживал режим, гонял на соловки, говорил, как там классно, и, в общем, выступал, э, не то чтобы очень достойно, при этом помогал тем писателям, которые попадали в опалу. Насколько я понимаю, мировая слава игнорирует то, что он работал на диктатора и с диктатором. А я ошибаюсь или нет? — Нет. Ну в мировой литературе, к сожалению, есть люди, которые работали на диктаторов разного типа. Эзрапаунт, работавшие на Муссалине, Меришковский и Гипиус, любившие того же Муссалине. Хуже того, выдающегося дарование русский философ Ильин, который в газете Возрождения в тридцать третьем году только что горели костры на площадях из книжек, пишут про то, что Гитлер и Масусалини дают нам шанс на спасение европейской культуры. И еврейство. Вот вы говорите антисемитизм, вот там антисемитизм, политический антисемитизм. Может он лично евреев и любил. Ну так, знаете, вот бывают забавные люди, ну, где-то такие смешные книжки русские читают, но ненавидел их как политическое явление. Вот это ужасно. — Но Славии и наследию это не мешает. Горького, по крайней мере, — Горького не мешает, потому что он противоречивый. Хорошо. А когда он пишет с одной стороны, не своевременные мысли, защищая русскую культуру от своих же братцев большевиков. А с другой стороны пишет ээ статьи, поддерживающие насилие, при этом уезжает после того, как его кинули в Италию. Ведь он же пытался создать пом помочь создать помголы. Он уезжает в Италию, живёт за счёт дотации, которые ему передают. деньги кончаются

он возвращает путаный, путаный допредельный. Но во всех своих путаницах он пытался от самого себя не прятаться, но в какой-то момент уже ты так привыкаешь врать, что начинаешь врать самому себе. И когда он про чекист говорит, эти милые ребята и начинает обсуждать их милых ребят, которые готовят Секир Башка, то это такая расплата довольно жестокая. — Назовите трипять главных книг на русском языке советского периода. Неправильно поставлен вопрос, но я на него отвечу. — Для себя. Нет, для себя. Вот на ваш взгляд, — да, для меня. Для меня это доктор Жвага, Дар Набокова и это, наверное, Трифонов ээ Добна набере. — Ну дар написанный в советский период на русском языке, но не под советской властью. А вот давайте вместо него какую-то ещё написано — с узко. Давай, давайте возьмём Платонова. Котлова. — Улица Пастернака есть в Марбурге. идеальное место для того, чтобы поговорить ээ что этот человек здесь делал, что он здесь делал. — Учился философии, ээ, решал свою судьбу, разрывал отношения и, значит, стал поэтом. — Пастернак стал поэтом в Марбурге. — Ну, так он изображал это дело. Ну, по крайней мере, про это писал. — Давайте расскажем. Он сюда приехал учиться. — Он приехал учиться у конкретного философа. Вообще он собирался сначала быть музыкантом, и его музыкальные сочения сохранились. И есть пластиночка у меня была когда-то с его музыкальными — вполне авангардно модернистскими текст. — Вот это он человек оркестр? А, — ну оркестр в прямом смысле сло начинал. Скрябин его поддерживал. И, в общем, всё было хорошо. Потом он разорвался с музыкой и поехал заниматься философией в Марбург к великому Когину и Наторпу. Ударение могу путать. И — это суперзвёзды философии. Так, — суперзвёзда философии. Это неоконсианство. В общем, не буду морочить голову. Ну, супер. Ну, как сказать, это всё равно, что сейчас поехать кому по уровню нет, но по степени известности может быть сравнить с Фукуямо. — Ага. — Ну точно не по уровню. — А Фукуями вы не высокого мнения. — Ну, это хороший публицистический Ну хорошо. Человек пишет про то, что история кончилась и либерализму больше ничто не угрожает. Ровно перед началом всех перемен. — Показатель. Ну, ровно в тот момент, когда либерализм в кризисе и под угроза — кризисе. А будущее непонятно. — А он приезжает сюда учиться. А на каком языке? — На немецком. — Постарна говорил. — Он говорил на немецком, французском, английском на каких-то ещё. Ну эти точно. — То есть вот ты настолько хорошо, что мог приехать к местному Факуями и с ним. — Ну сохранились его письма. Я не знаток, но любой знаток мне, некоторые знают такие мне говорят, что у него сверхсложные языки. Это язык, который не каждый носитель поймёт, потому что они сложноваты, но владел более чем. — Вау. Так он здесь на 3 месяца всего. Ну, 3 месяца - это, ну, как вы пишете симфонию и вам нужно доиграть её до финала, до последнего аккорда. Это последнее кусок, там финальный аккорд должен был. Его полюбил вредный Когин, который вот примерно так же, как эта машина, реагировала на реч других студентов, мешал им говорить. И в итоге он его просто пришёл восторг, полюбил. Да. И тут нет. Вострнак уехал. — Уехал. Не потому, что время кончилось, а потому, что кончилась эпоха, когда он занимается философией. — Любовь. — Ну да, любовь. Вы причём фамилия его любови Высоцкая. — Дочь чайторговца. — Чейторговца к Николадируючу никакого отношения не имеет. Имеет отношение к чай к чайным домам. Ну это бизнес роскошный, — а — мирный. — Все пьют чай. Э, хорошо он влюбляется в дочку череторговца крупного, очень — и она с ним играла в кошки-мышки до приезда сюда. И в итоге, судя по всему, они с сестрой заворачивают Марбург. — Он учится здесь, а они путешествуют и специально заруливают сюда, чтобы увиде увидеться. Или, может, поставить точки но, я не знаю. И в итоге точки но поставлены. — Я не буду твоей. Хотя он объяснился наконец-то прямо и всё. Что делает нормальный философ? Начинает рассуждать, что делает нормальный писатель. Пишет стихи и выезжает. — Считается, что после этого сцена, ну, по легенде, объяснение было в районе вокзала. — Вокзал сейчас там находится, предположительно это он и есть. И считается, что после этого он решил: "Теперь буду поэтом". — Мне вот нравятся такие школьники, которые знают всё. Я уточняю. — Это очень правильно, потому что это, собственно говоря, должно кончиться тем, что учитель молчит, — ученик говорит: "Мнеинтересно, — а мне думаете, интересно? Мне интересно, когда вы говорите". Ага. — Теперь он железной доро про железную дорогу два слова. Если вы читаете по Стернака, то это самый железнодорожный поэто мире. — Самый железнодорожный

— да. У него и поездов расписания какой-то там веткой читаешь КП, и поезда в докторе Живага. поезда и трамваи. Трамваи и поезда. Судьба человека проложена как железная дорога, — Как рельсы. И дальше не свернуть. У него даже конкаявся. То есть такой трамвай, когда ещё без мотора. Ну, — получается, а рельса какая аллюзия судьбы, — как умирает он в трамвае, который идёт на Кудринскую площадь ээ и — от сердечного приступа, — да. И не выскочишь. Выскочить невозможно. — А — проложен конец пути. Но дальше, пока этот конец не наступил, ты определяешь судьбу сам. И он определил её как судьбу поэта. Ну я не могу, извините, я память у меня плохая. Девича, я прочитаю, можно? Александр, у вас очки, я должен сказать на камеру. — Не надо только название, иначе нас обвинят в рекламе. — Да не обвинят нас в рекламе. Вот подождите. А можете ещё раз так защёлкнуть? — Можете сами расщёлкнуть? — Можно. Да, — можно. — Так и защёлкну. — Просто супер. — Чу чудо чудес. — Да. — Ну и главное всегда можно сыграть. — Да. И бренд я всё-таки назову, потому что бренд называется клик-клак. Просто как группировка, как перенесло в YouTube до военных лет. — Ну, правда, так и было, — да. Ну, кстати говоря, и те очки после военные, да. Ну, про Кузнечика мы с вами уже читали. — Это Ломоносов. Это пастрна, который, кстати, подписал некролог Андрею Белому, о котором мы тоже говорили. Так что всё, всё закольцовано, — переплетено. — Я вышел на площадь, я мог быть сочтён в сторично родившимся. Каждая малость, жила и не ставя меня ни во что, в прощальном значении своём подымалась. Плетняк раскалялся, и улицу лоб был смугл, и на небо глядел из-подлобья булыжник и ветер, как лодочный грёб по лицам. И всё это были подобие. В тот день всё у тебя от гребёнок до ног, как трагик в провинции Драма Шекспирова. Носил я с собою и знал на зубок, шатался по городу и репетировал. Тут жил Мартин Лютер, там братья Грим, кактистые крыши, деревья, надгробия, и всё это помнится. И тянется к ним. Всё живо. И всё это тоже подобие. И тополь король. Я играю с бессонницей. И ферс в соловей, я тянусь к соловью. И ночь побеждает. Фигуры сторонятся. Я белое утро в лицо узнаю. — Угу. — Заниматься его философией или лучше стихи писать? — Ну, он очень крутой поэт. Это — очень большой. — Нобелевская премия Слолженицуно и Пастернаку. Это за политику или за литературу? — Ну, Нобелевская премия всегда и за политику, и за литературу. Ну, она так устроена, она не существует вне политического контекста, но она не про политический контекст. — А архипелаг гулак - этонфикшн или всё-таки литературное произведение? — - это литература — или художественные произведения, пардон. — Нонфикшн - это художественное произведения. Художество шире, чем кажется. — Мне казалось, что он фикшн - это всегда документальное. — Граница размыта. Проблемы порите, у нас нет документального кино. Есть не игровое. Правда, это не про документ, а про игру или отсутствие игры. Так и здесь это художественное произведение, только по-другому написано, сконструировано из обломков реальности. — Относиться к нему как документальному источнику неправильно. — Нет. — Угу. — Это художественное, там написано художественное исследование. — Просто многие апеллируют как документальному. — Нет, он, во-первых, не мог описать как документальный. Он не работал в архивах. Он работал, пряча рукопись по разным местам. Он не мог собрать воедино свой абараб. Он это вообще непонятно, как это написано. Вы представляете, он раздавал куски рукописи, куски данных этому, этому, и не мог совести их на едином поле, — потому что шифровался. — Потому шифровался, иначе бы просто не отобрали бы, сожгли и всё. — А давайте расскажем тем, кто не в курсе, ээ, значит, как он технически это делал. Он писал части рукописей и прятал их. — Он собирал сначала долго материалы, ээ, — собирал по переписке. Мы должны были писать — по переписке и по официальным источникам, которые были, про историю вообще лагер. А дальше переписка. Обрабатывается, выстраивается в архивы. Вы прячете архивы, где можете, у кого можете, кому доверяете. Машинисткам, которые отобрали рокность, повесилась. — Ээ там много чего было. Бронянское. — А отобрали органы, — да? — К ней пришли менты и увидели там рукопись. — Да. Отобрали. После этого она с собой. При том, что, ну, её не арестовали, просто она испугалась. — Она испугала, она не испугалась. Она почувствовала свою ответственность. Мы не знаем, мы уже неё не спросим. Мы знаем, что её довели до Дальше он прятал уже не материалы, обработанные материалы, начинал писать, главы тоже раздавал, прятал. Это невозможно. Это не как это произошло, как это случилось, это было невозможно. Это сделано. И уже это вызывает у меня глубочайшее уважение. Я могу см соглашаться, не соглашаться, это вопрос 125. Кроме того, для него его подсчёты были важны. Они были невозможны с точки зрения точности, потому что у вас нет правильных источников. Это мифы, устные мифы всегда живут своими по своим правилам. Они всегда либо больше, либо меньше. Либо сильно больше цифры, либо сильно меньше.

Услженицна, да, преувеличено, но это сформировало для целого поколения какое-то ощущение этой глобальной неправды. Был такой великий историк Арсений Боривич Рагинский, основатель мемориала вместе с Сахаровым. Ээ, ныне мемориала больше нет в России. Ээ, Рагинский умер до того, как это произошло. И он, ээ, выстраивал историю Гулага как проект не разрушающий человеческую веру в достоинство, а укрепляющий её. Вы знаете, есть споры между Солженицным и — Шаломовым, да? — А это и спор и полезен, и бесполезен, потому что, во-первых, это разные условия. Это одновременно и унижает человека, и возвышает его. Это уничтожает его и укрепляет его. Почему или вот не могу се не могу понять во всех обсуждениях, почему или — так а версия Шаламова была по поводу того, что — что лагерь не даёт вообще ничего человеку полезного, только разрушает человечество в целом. — А Слженицин говорил, что там и героем можно стать. — Можно стать героем, можно пройти, можно стать личностью и, ну, можно, а можно нет. Доктор Живага. Главный вопрос, который возник мне, когда я нажуфакем МГУ читал, вот этот приём сквозные герои. Ну — до Пастернака это было в таком количестве или нет? — Ну смотрите, у него придуманные судьбы, которые складываются внезапно — и случайно, и закономерно. Но у вас знаменитая сцена, где сын дворника, который был знаком с детства, он, Лара, кто-то ещё, и все нени на в одной точке. Никто про друг про друга не знает. Ну, это приём обнажённый и совершенно ясно, что на такой показано, что это приём, что это придумано. А с другой стороны, у вас революция, у вас всё размётывает, у вас судьбы не склеиваются вообще. Вы поперёк этого пишете роман, где всё со всем связано и до последнего дня. Ну, это опять же может не нравиться, но это выдающееся наложение эпохи на сюжетную схему. Не, не, не сработало. — Не, я понимаю, не увлёк. Нет, в контексте я понимаю сейчас и в целом, да, но когда я читал, возможно, я рано читал, хотя, казалось бы, там первый, второй или какой-то не было 20 лет уже. Вот — могли бы прочитать, — да? Э, я читал. Ну, в общем, мне это казалось каким-то неймдропингом, когда я просто поназову тебе всех имён. Вначале мелком, потом мельком, потом они возникнут через 300 страниц. Мм. И иди, пожалуйста, вспомни, где когда ты видел этого человека. — А, ну это ещё ничего ещё. Это я думал, что у вас претензии, что всё надумано на — а не что типа искусственное, — ну что как будто это ну таких много маленьких оружий, которые должны не выстрелить, но по крайней мере снова каким-то образом о себе заявить. — Ну их надо всё время заряжать, — да, — и писатель ходит, всё время заряжает, а ружи стреляют к концу, — да, и как будто вот, возможно, всё-таки у меня было ощущение того, что это вот такой ход, который уж слишком он много размножил. — Ну кто его знает. Постарак написал такой роман. Можно было бы представить себе, что эпоха изображается принципиально иначе. Ничто ни с чем не связано. Герой появился, исчез, потому что в эту эпоху ничто соединиться не может. Было бы это лучше. Не знаю. Язык, ну, язык поэтический, метафорический. Любите, читайте, не любите, читайте что-нибудь попроще. — А для вас это большой роман? — Большой, — но он и не маленький. — Э, ну нет, я по значению не позначению. — Вы знаете, что в докторе Живага есть герой, с которым себя связывает одна из суперзвёзд российской пропаганды сейчас, Артемий Лебедев. Я видел ваше интервью, но забыл. Я учил. А — а по-моему, я не уверен, что в нашем интервью про это говорил. Как думаете, про какого героя речь? — Про какого? Комаровский. — Евграф Живага. — А, ну Евграф Живага тайные — человек, который всегда нет. Человек, которому, ну, как я понимаю, роль не роль, а как бы образ Евграф Живага- это человек, который при любой власти, при любых обстоятельствах он справится. Смотрите, как человек вычитывает из судьбы героя то, что близко лично ему. — Он Да, и ваше поправлюсь, он не ноет. Он не ноет, а делает. Вот. То есть такая вот, — ну, в романе он играет роль такого тайного спасителя, как Комаровск играет роль явного губителя. Управляется бог из машины. Это такой бог из машины картонный. Картонный бог из машины. Про картонный мы применительно к Артеме Лебедева можем сохранить. Бог вряд ли. Из машины точно. Из трёх элементов формулы два работают. — Но тем не менее всё равно это такой, ну, деятельный персонаж, так или иначе. — Ну, он не персонаж, он функция. — Вы можете, как он выглядит? — Как он говорит? — А — чем он дышит? Что ему нравится? — Какая разница? Важно, что он делает. — Да нет, важно, как он живёт. Это же литература всё-таки, а не дизайн промышленный. Насколько правильно считать, что Пастернак умер из-за травли, которая была после в конце после Нобелевской премии? — Доказать невозможно, но совершенно очевидно, что если у вас не у вас, у них у него начинается рак довольно быстро

текущий спустя 2 с по года после начала травли, ну, наверное, какая-то связь есть. Ну, слушайте, а как это доказать? Ну, если бы я писал роман Пастернаке, разумеется, я бы написал про то, как этот скандал, этот конфликт, это давление привели к его смертельной болезни. — Давайте объясним тем, кто может быть не в курсе. В пятьдесят восьмом году Постарнаку дали Нобелевскую премию за доктор Живага. — Давайте чуть раньше начнём. В пятьдесят шестом году Постанак принимает решение, что он хочет свой роман отдать на восток, в Советский Союз, на восточный запад в Польшу и на западный Запад в Италию. Он сам при этом живёт в — Он живёт в Советском Союзе. Он понимает, что он делает, потому что с середины, с конца двадцатых годов ни один русскоязычный писатель не передавал свою рукопись за границу. Это железный занавес, который он решает устранить. Этот роман написан для того, чтобы объединить, не разделить. И он идёт на это, прекрасно понимает, что за это будет. А будет за это, ну, что набереская премия будет, неизвестно, но что будут преследовать, очевидно. Ну, понимаете, это всё-таки как сравнить? Ну, из тюрьмы передать не просто маляву, а передать роман, чтобы его опубликовали. Мы помним, какой это был роман, что делать. — Чешевский с тюрьмой передавал, — конечно. — А, но важная деталь. Он же советском сове он пишет его с сорок шестого года. Как технически можно было передать на Запад? был такой итальянский журналист Серёж Данджело, коммунист, как положено, который передал миллионеру коммунисту Фильтренели, издателю книжный магазина в Италии до сих пор можно в Милане, в других местах найти. И он опубликовал вот так мо, как можно было. Коммунисты были. — То, что было передано на восток, ну, в Советском Союзе это отказали к печати. В Польше, — Польша глава в журнал попала, а на Западе вышло. Ещё было издание русскоязычное. Ну и про него это отдельная история. Я не хочу в нём погружиться. — Как Пасрнак узнал о Нобелевской прями. — Ну как все узнают из прессы. — А Сависка просто писала об этом тогда. — Ну она вынужна была написать. Его обругали, наказали. Хрущёв сказал, что готов его выпустить — из страны. — Тот сказал, что он не хочет возвращаться, уезжать никуда. В общем, такая-то типичная история. Не в нетипичных обстоятельствах. — А почему не хотел уезжать? — Не хотел уезжать. Точку. Сейчас поле. Хорошо. Дорогой Юрий, пошли подробности. Он у него Зенад Николаевна Негаос по сторонах жена у него Ольга Вселовная Ивинская его постоянная подруга, то есть фактически тоже жена и дети его взрослые уже выросшие, которых не выпустят. Евгений Борисович Пастернак сын от одного брака, Леонид Борисович Пастернак от другого брака. И оба все здесь. Он уезжает. Что происходит с ними? — Все здесь в Советском Союзе. Да — ну их жизнь точно — их не сломают до конца, потому что это уже не сталинские времена. Вообще надо помнить, что Пастнак передаёт пятьдесят шестой год. П — надо вообще помнить, что Пастрнак передаёт в пятьдесят шестом году. Это что за год? — Когда развенче на Сталин. — Вот это называется межпредметные связи. Мы с вами их обеспечили. Э и Паснак рассчитывае, что пере перелом произошёл. — Ага. — Но до конца нет. Хрущёв не прочитал. Роман потом прочитал. Кстати говоря, Роман уже когда был в отставке и был изумлён, спрашивал детей: "А что, что такого? Почему запретили? Говорит: "Папа, ты лучше сам знаешь". Не понял. Дальше он попал в ловушку, потому что Хрущёв в это время пишет мемуары, диктует. И сын его, Сергей Никич договаривается с английскими издателями о том, что мемуары выйдут подпольно переданные на Запад. И английские издатели не верят, что это Хрущёв. И тогда Хрущёву присылают, внимание, кожаную ковбойскую шляпу, в которой он должен сфотографироваться и позвать фотографию. Если фотография приходит, то это подтверждает, что это Хрущёв. — И что? Сфоткался. — Сфоткался — и прислал. Блин, как это повернулось? Ещё раз давайте проакцентируем. Человек, который гнобил писателя, который передал на Запад свои подпольно свой главный роман, потом, когда его Брежнев отлучил от власти, сидел дома, надиктовывал мемуары и также подпольно хотел их передать. — Он их передал и Но посрнак не фотографировался в ковбойской шляпе. Ну что, начинается точка отсчёта. О, — да. А оти — ждём что? Ждём переменно участи, когда те, кто гнобят, испытают это же сами на себе. — А представляте, как иронично будет, если а Путин Путину тоже, чтобы издаться на Западе, надо будет с пенсией прислать фотку в ковбойской шляпе. — Пенсии не будет, потому что он будет иноагентом, а пенсии на агента вроде бы отменяются. Я надеюсь, что когда Путин отойдёт как власти, и закон о МБ на агентах не будет. Хотя не факт. — Ну вообще, если говорить серьёзно, то я не верю, что Путин попадёт в эту ситуацию. Он не будет писать мемуаров. А кто-нибудь из ближайшего окружения? Наверняка. — В 2002 году вы работали в газете Известия. Удивительно, но я тоже тогда там был сыном полка. И Владимир Путин приходил на встречу в Известие. Вы на

этой встрече были? — Приходил. Был. Ну он пришёл с он пришёл ээ в поговорить с начальниками. Я был тогда зам главного редактора. И каждый задавал свои вопросы про то, чего его волновало. Я тогда волновал, вы будете смеяться, судьба НДС на книжке. Он первым делом отменил существующий нулевой НДС. — Так — я говорю: "Ну, в Германии же там, а дальше в Дании. И дальше он мне, — ну, книжки стали дороже". — Ну, стали дороже. Ну, тогда казалось, что это проблема. Э ну, в общем, неважно. Важно, что Пофлин очень внятно, чётко, спокойно объяснил, что дальше будут откаты, если не Какие откаты? На что откаты? Ну кино. Он начал, он пришёл на кино. Кино действительно до того, как Касьянов отменил льготы для фильмов, — откаты доходили до 90%. — А что такое откаты? — Откаты - это когда вы приходите к — кино спонсором и говорите: "Дай денег". — Он говорит: "Я тебе дам, но 90% вернёшь, это мы отмоем капита". — А я понял. От мать бабки, да? Это нечестно, — да? Давай 90% не просто нечестно. Вы на оставшиеся 10 не сделаете ничего, — да? Ну вот с книжками пройдёт то же самое, типа, ну и пошёл дальше. — Но вы недавно, когда были на интервью у Глумова в Ереване, вы сказали, что уже на той встрече вам казалось или вдруг у вас были какие-то ещё была одна только — тогда. Да. — Да. Вы уже тогда видели, что у него как у беременной женщины — Не, это другое. Это я говорил про одиннадцатый год — или десятый, я сейчас не помню. А это была встреча с писателем в десятом году. И я, поскольку у меня фамилия, а, я всё время оказывался рядышком. — А — я первый. — Ага. — Им польская последний. Благодаря этому я имел счастье оказаться с ней без конца за одним и тем же столом. Короче, неважно. Важно, что он про это говорил. Про что, неважно. Я увидел вот эту войну. — Вы сказали, что как вы употребили сравнение с беременной женщиной, что беременная женщина типа взгляд может быть повёрнут внутрь, — внутрь внутрь. Она видит своего ребёнка, который родится. Вы ещё про него не знаете. Она уже знает, она знает, кем он вырастет. Она будет счастлива, и он будет счастлив, всё будет хорошо. И ей жалко немножко тех, кто не это про это не видит и не знает. Он в нём были была будущая война, которую он выиграет, и он уже выиграл в себе. Но мы ещё про это не знаем, и ему немножко нас жалко. — Ну вот, если честно, просто я, когда это слушал в вашем интервью, мне казалось, что это прямо такая это интерпретация ваша из сейчас, когда война уже есть, или вы прямо тогда это почувствовали? Я сел писать роман по на не очень он не лучший из того, что я написал, но он самый точный где начинается ожидание войны. Война в конце происходит, и это после написано после этой встречи. То есть якобы она сюжет уже был, а мотива не было. И мотив этой неизбежно надвигающейся войны Роман вышел в двенадцатом году и написан за эти 2 года. Так что нет, есть доказательство. — Блин, а вот что он сказал, что вы это почувствовали? Да ничего он не сказал. Ну вот как вам сказать? Ну вот, — ну вот по дайте, пожалуйста, мне более практичному человеку, как вот как почему у вас на кончиков пальцев это ощущение появилось? — Слушайте, ну вообще литератор работает антенной такой, да? Вот — вы говорили про себя, что вы утыканная антеннка. — Утыкана. Я вот этими антенками утыкан. Я ничего не знаю. Я вообще не про анализ политический анализ тем, что я вам начну делиться. Если бегите от меня скорее подальше. — А где антенна завибрировала в тот момент? Вот после какой фразы? Да, не по поводу фразы. Вот я посмотрел эти глаза. — Эти глаза довольно холодные. Они не про будущее, они про то, как тебя посчитать и обойти. А в этих глазах вдруг шевельнулось что-то такое. Я не знаю, как это объяснить. Ну хорошо. Вот я встречался с Ельсонам в девяносто четвёртом. Я пришёл на эту встречу, и мне с самого начала казалось, что что-то не то. Вот что-то всё хорошо. Это демократия, разговор откровенный. Дмитрий Лихачёв идёт, Мариата Чудакова ведёт. Он молчит, он слушает, он не в хорошей форме, он провалил, почуть не упал всех на чужой стул, но он сосредоточен. И вы что-то меня смучало. И потом только я понял, что он готовился к решению о Чечне. Это было, он прощупывал почву. Нас использовали как — локаторы. Я просто чувствовал, что-то не то. А как здесь? Ну, ну вот было видно, что он Я в общем испугался про себя внутренне, пошёл работать с собой, не с ним, не с политикой. — Разговоров про войну не было. — Не было вообще нет. Был разговор был какой в закрытом режиме. Я говорил про Ходорковского, про то, что окружили дом Подробинока. — Провокаторы. — Ну какие провокаторы? Наш наши ну короче такое прогрессивно умеренно промотал. Что-то он такой умеренно реакционный ответил, но так умеренно, что наши ушли. Не про это речь. Речи, ну, была речь про то, что ПНТ клубу надо помогать. В общем, обычный писательский бред. — Зачем это было встреча, если что он не

понял? В итоге ему подарили собрание Толстого, кажется, и — и на этом расстались. Но вот ты разговариваешь с человеком, ты вдруг видишь, что в этом человеке зреет какая-то Ну это дело литератор, это не дело аналитика. — Угу. на уровне чувств. — Поскольку у нас урок, а многие школьники, ну или школьник внутри меня очень любит изучать какие-то вещи через фан-факты, неожиданные, короткие факты. Назовите любой или, может быть, несколько неожиданных фактов про русскую литературу классическую. Три коротких факта. Николай I подумал, что главный герой нашего времени - это ни вовсе даже не Печёрин, а кто? — Он сам. — Нет, Максим. Максимовича, — а — и поначалу очень одобрил, а потом очень осудил. — Ага. Уже после выхода. — Да, ему подарили кни Вообще, как вышла книжечка? Она вышла в двух частях. В первой части у нас Бела Максим Максимович. Вот это до — до начала дневника Печурина. Вторая часть дневник Печурина. В первой части можно решить, что это, — ну, вообще да. — Да, что это главный герой Максим Максимович, а во второй понятно, кто на самом деле нет. И Николай очень огорчился, потому что он подумал, что стал на путь исправления, но не вышло. — Так — а к а кто ему объяснил это? Сам понял. Дневник, есть дневник просто. Есть дневник он был в это время на корабле и читал, записывал. Потом на следующий день всё разочаровано, ужас, какой кошмар. Там — Фет — пытался собой, он мучился астмой и дошёл до того, что уже было невыносимо. Бросился к буфета к ножу и по дороге умер. — По дороге умер, — да. От разрыва сердца. — Бох — напугал. Ну это просто грима со судьбы — или божественное проведение. Ему не дали стать. — А да, это же те времена, когда это — Принципиально меняло дело. Что вам ещё интересного? Когда Корней Иванович Чуковский проснулся утром на после доклада Хрущёва к какому? Двадцатому съезду, к нему пришёл Казакевич, автор повести Синяя звезда такой линиской темы. Я сказал: "Слушай, Корневанович, я только сейчас я понял, что Тараканич - это про Сталина. Это не простаре на самом деле, но неважно. — Вы один из тех, кто состоит в центре российских исследований Чубайса. А что вы там делаете? — Первое - это не центр российских исследований Чубайса, это центр российских исследований Таляюского университета. Да, — я упростил. — Нет, руководитем не Чубайс, руководитель Итай Тайснет, — бывший декан сосфака. А Чубайс один из участников очень важная фигуры. Просто надо быть чуть просто точнее. Я занимаюсь культурой. Как? А чем я могу заниматься? Там я занимаюсь осюкультура. Это про то, как перемены происходили хорошие, плохие, ужасные, никакие на протяжении последних 35-40 лет. Я составляю таймлайн, фиксирую, что было, ищу причины и занимаюсь этим. — Вы проводите исследовательскую работу, — но при этом Анатольевич Чубаси человек, который эту вещь организовал и, как я понимаю, он главный спонсоры. — Он инициатор. Деньги он первое. Не его или не его, думаю, что не его. Денег войны там, я кое кое-что я знаю, но не скажу, потому что, ну, могу сказать одно, что денег войны там нет. Ээ, — а деньги войны - это что такое? — Ну, есть деньги тех, кто поддерживает войну. — Дальше всё остальное могу, может быть, я дальше с удовольствием поговорил, но дальше решение университета такое, комментирует этот. — Угу. — Хотите, телефончик дам. — Вы занимаетесь культурным исследованием там — тогда. И если коротко, как я понял, когда центр о себе заявлял, то это там центр, который планирует будущее России и анализирует, как мы оказались в этой точке. — Нет, это центр, который планирует анализ того, что было, бесценочный, — а — не то, что мне нравится, то, что мне не нравится, а что было, чего не было и причины того, было. Что случилось, что не случилось. А дальше прогнозы на основе. Смотрите, прогнозы бывают разные. Это сценарий, который пишутся для политических партий, чтобы они брали сценарий, перерабатывали и начинали действовать. Это другого типа исследования. Я сейчас не говорю хорошие или плохие, просто другого. Здесь нету сценариев. Здесь может быть прогнозы будут в конце, но мы просто до этого ещё не дошли. — Тем, у кого возникнут вопросы, насколько ээ этически корректно и вообще насколько имеет смысл заниматься такой аналитической работой почисти того, что произошло с Россией и куда её привёл текущий режим? М по инициативе человека, который плоть от плоти этого режима был всё это время. Я прочубаюся. — Исследование либо исследование, либо это пропаганда. Пропаганда там не планируется. Будет, уйдём. Но я уверен, что её не будет. — А в целом сотрудничать по такой части с людьми вроде Чубайса? — А чем он отличается от любого исследователя, если он занимает позицию исследования? Короче, если бы это был Чубайс, который пришёл к нам и сказал: "Дорогие, я хочу того-то, того-то иду буду вести к этому, к этому". то разговора бы не было. Когда Чебас говорит: "Я хочу исследовать". Будетели исследовать? Да, будем исследовать. Не Чебайс определяет

выводы. Ну и тут надо быть честным до конца. Значит, потому что получается, что я от него как бы отрекаюсь. Говорю: "Я вот от ничего, да, — я с ним знаком довольно давно и в, ну, в девяностые мы не были знаком. Ну, в общем, шапочная, а в нулевые и в десятые, да. И Чубайс и нулевые, десятые занимался анализом того, что было сделано худо в девяностые. Неформально. Это не проекты, это просто семинар, закрытый семинар для своих, что было сделано неправильно. Я не знаю других политиков и кто он экономист. Изначально, да, — изначально, да. — Про то, которые бы хотели понять, что они, в чём они ошибались. Это было это несколько лет подряд. Это не то, что — а он искренне хотел это сделать. — Он искренне хотел в этом разобраться. С этим, с таким человеком можно и нужно взаимодействовать, — но он при этом работал в Росна. Это символ неэффективной госкорпорации. — Я не думаю, что это правильное решение идти работать Роснана, — но решение создать семинар, анализирующий девяностые годы, правильно? — Понятно. То есть его текущая деятельность там политическая или околполитическая вас, ну, ваше мнение о нём не меняло в текущее, в смысле тогда, на тот период — меня меняло всё и хорошее, и плохое, и правильное, неправильное надо смотреть в целом. Я понимаюшь это как Красная тряпка, да? Это имя, которое вызывает самое большее напряжение в нашем кругу точно. Первое, ещё раз, был бы заказ форматировать исследования под задачу того, что чебайс хороший или плохой, я бы не пошёл. Задача не исследовательская, политическая, то есть формируем будущее, которое мы хотим получить, я бы не пошёл. А что касается Чубайса, я его знаю другим. И баланс мне лично, я его в этом пункте принимаю. Лучшая художественная книга, написана на русском языке в XXI веке, на ваш взгляд? — Во-первых, она ещё не написана. — Хм. — Во-вторых, подумаем. Я думаю, что Даниэль Штайн- переводчик Людмилы Улицкой. — А расскажите. — Людмила Улицкая начинала как писатель, примерно так же, как вы, как журналист. Она взяла свою аудиторию, повела туда, куда аудитория была поначалу не готова пойти, и пошла вверх. Могла пойти вниз, могла пойти в бок. Но пошла вверх, усложняя, но медленно, не презирая, а помогая раскрыть в человеке то, что в нём спит, и не пробуждалась. Она взяла, она была сентиментальным писателем, потом всё сентиментально потихонечку начинал поднимать, поднимать и повышать ноту. И она написала рассказ она роман о человеке, который хочет создать в Израиле еврейско-христианскую церковь. что понятно, с Израилем тяжело. Понятно, что это его невозможная жизнь и абсолютно чужой для нас сюжет. Ну где что польский еврей, который создаёт в Израиле? Эта книжка была продана тиражом почти миллион экземпляров. Э и для читателей сентиментальной прозы открыла путь туда, куда бы эти читатели не пошли. Она — открыла путь к ус глубину, не к сложности, а к глубине. И это совершенно фантастическая, очень важная книжка. Я очень её полюбил, но можно назвать и другие. — Так, а в глубина что именно? Про что? Она про преодоление. Про — она про невозможное как единственный шанс состояться в истории. Знаете, когда Второй Ватиканский собор собирал папа римский, ему кардинально сказали: "Вы хотите поменять ситуа полностью ситуацию, да, это невозможно". Он сказал: "Поэтому стоит попробовать". В истории получается только то, что невозможно. Жаль только, что и в негативном смысле тоже. — Да. — Вы сказали, можно назвать ещё что-то. А что? — Я понимаю, что все требуют, чтобы он был назван Сорокин. — Ничего подобного. За кого вы нас принимаете? Сорокин супер, но не обязательно. — Ну нет, важная книжка, мне не нравится, но важная. День оприщника. — Какая? М — дело в том, что книжка написана на полях абсолютно графоманской эпопеи Петра Красного. за чертополох. Был такой мерзавец Пётр Краснов. Власов был за то, чтобы русская армия была честью не была частью армии третьего Рейха, а была союзной армией. И этот был готов, чтобы русская армия была частью вермахта третьего рейха. Но он помимо этого писал романы. Один из его романов называется За чертополохом. Сюжет такой: в двадцатые годы Европа потеряла Россию. России был была эпидемия. И эпидемия пришла к тому, что Россию закрыли. Туда нельзя было ни летать, ни ходить. И что там? Никто там чертополох. Стена чертополоха. Что за ним, не знает никто. И несколько русских смельчаков, ну, понятное дело, кто же ещё туда в эту — отправились, прорубившись сквозь чертополох — отправили — и обнаружили, что там на самом деле справедливое царство. Там правят замечательная

царица, которая дочь великого русского царя. Евреи успокоились, даже евреи приняли. То есть это так, так гармонично, что и даже им нравится. Там появляется световизор, который спускается внезапно и показывает картинки. Это роман Начала тридцатых годов. Там, разумеется, начинаются конфликты. Же пришли извне. Кто портит весь мир? Человек по имени демократ. Всё, что потом Сорокин изобразит в днепречника, пародийно. Ну, это в у него пародийно этого всерьёз. В этом смотри мне нравится, как он работает с этим. С графоманией тоже можно работать. — Ну, ещё бы перерабатывая, — да. Вот, короче, книжку это я назову всё-таки, но наразову назову с некоторым опасением, что я делаю неправильно, что я это делаю зря. — День опричника и третье. А — третье, ну, давайте что-нибудь покороче. Замечательная книжка стихов Юлию Гуглеву, избранной Гуглеву, вышедшая недавно, мне кажется, книжкой, которая войдёт в историю русской поэзии. — Могу ли я задать несколько вопросов про вашу болезнь? — Ну, спрашивайте. Пострнака была высокая — У меня просто болезнь. — А у вас синдром Баркинсона? — Ну да, я поскольку это уже утекло по мое воле перестал скрывать довольно давно. Ты просыпаешься утром, а ощущение, что у тебя одна часть тела отстаёт от другой. Дальше ты либо совершаешь ошибку, начинаешь прятаться от того, что с тобой что-то произошло, либо идёшь к врачам и узнаёшь, что с тобой произошло. — А прятаться это типа не замечаешь и думаешь, — ну типа, слушайте, ну можно жить, ну можно жить. Это не не инсульт, не там сильный инфаркт, ты не падаешь в обморок, ты живёшь. Угу. — Но можно пойти и начать, потому что если ты хочешь работать, работать всерьёз с полный выкладкой, то надо ставить диагноз и начинать лечиться. — Это лечится. Это удерживается. — Это не вылечивается, но это удерживается с этим можно же. — Простите за такие детали, останавливайте меня где с ещё не нужным. А как у вас это проявляется? У моего деда был синдром Паркинсона. У него, ну, то есть там одна рука была недеспособная, она дрожала. — Аэ простой. Лекарства появи револю революция лекарственная произошла лет 10 назад, как я понимаю. — Ага. Да, это было у меня было раньше удено. — Да. И тем, кто вот заболел до, повезло меньше, чем те, кто заболел после. Я к чему, почему я соглашаюсь на эти вопросы отвечать, потому что на моём примере, дорогие дети, учитесь — идти к врачам, и тогда лекарства, если они есть, пропишут, и вы будете жить. Ну, как проявляется, не знаю. Ходить не так легко, но если принимать лекарство вовремя, то всё ничего. Надо просто дисциплиной быть. Дисциплинированным. Сейчас начну проповедовать дисциплину в школе использовать. Смотрите на меня. Будьте дисциплинированы. Мои домашние сейчас, во-первых, меня обругают за то, что я начал про это, согласился про это говорить. А с другой стороны, они будут страшно недовольны тем, что я хвалю себя. Я на самом деле далеко не всегда делаю то, что чему учу как нормальный учитель. — Давайте я объясню, почему я предварительно спросив у Александра, что он согласен про это поговорить. А скажу, почему я мне показалось важным про это поговорить под камерой. Я наблюдаю за вами очень давно. И в том числе последние, особенно внимательно последние годы после войны. И я до подготовки к этому интервью никогда бы не подумал, что у вас есть какие-то проблемы со здоровьем. И мне показало, как я вижу, ваша рабоспособность не снизилась с тех пор. — Немножко снизилась, скорость поменялась, но это терпимо. — Да. И мне показалось, что вы просто прямо пример того, как даже несмотря на болезнь можно продолжать э работать изо всех сил. Мне показалось, что для кого-то это просто может быть полезно. Дай бог — к врачу вы пошли к невропатологу. — Ну есть специальные паркинсонисты внутри невропатологии. И в России врачи не хуже, а иногда и лучше, чем на Запад. Просто потому что протокол общий, а индивидуальное наблюдение бывает более тщательно. — И как будто в России оно часто бывает. — Оно потому что врач в России не считает время так, как считает, например, иногда западным врач. — Если вам написано 20 минут, то будет 20. А если нужно 25, то приходите в следующий раз. А записываться надо за 3 месяца. А в России всё-таки это не совсем так. — Мм. Понимаю, — о чём вы. О чём вы мечтаете? — Ни о чём. Я живу, и это важнее, чем мечта. Я могу поставить цель какую-то её реализовать, но мечтать - это не позволительный роскошь. У отца Алексея Минского есть очень важное для меня размышление. Я не знаю, прав ли он о том, что надо запретить себе будущее и запретить надежду. Надежда расслабляет, надежда рассеивает. Есть любовь, есть вера. Это всегда про то, что здесь и сейчас. Сью секунду. Что будет, то и будет. Мечтать. Мечтать не вредно, как говорили мое моей школе. А жить и

быть и это не игра слова, это очень важные вещи. не устремляться отсюда куда-то. Вот сейчас мы с вами разговариваем. Ничего важнее того, что мы сейчас разговариваем, нет. Завтра будет важно другое, — послезавтра третье. И я буду, я в данном случае существо собирательное, образ собирательное. Любой человек будет двигаться к себе. Не к тому, что будет с ним, а к себе. — Что вас сейчас мотивирует? Ну, мне интересно работать, мне интересно, что жизнь разрушила всё, что я строил. И в зрелом возрасте начинать опять невероятно интересно. Я бы сам не стал. — И финальная. В чём сила? — В любви. เฮ