Шпионские игры. Были ли поэт и супруги Брики агентами ОГПУ? МАЯКОВСКИЙ-БРИКИ. 7 серия

Маяковский панически боялся старости. Это была ещё одна маниакальная идея поэта. В своих воспоминаниях Лили Брик писала: "Его удивительная энергия преодолевала все препятствия, но он знал, что не сможет победить старость и с болезненным ужасом ждал её с самых молодых лет". Роман Яковсон напомнил мне мой разговор с ним в двадцатом году. Мы шли вдоль охотного ряда, и он сказал: "Не представляю себя Володю старого в морщинах". А я ответила ему: "Онни за что не будет старым, обязательно застрелится". Он уже стрелялся, была осечка. Но ведь осечка случается не каждый раз. Как часто я слышала от Маяковского слова: "Застрелюсь, покончу с собой. 35 лет старость, до 30 лет доживу, дальше не стану". Летом двадцать девятого года Маяковскому должно было исполниться 36. По нынешним меркам мальчишка, но в начале прошлого века вполне себе возраст, который начинает проступать и проявляться буквально физически в первых морщинках и в нараставшем брюшке. Маяковский даже накричал на своего постоянного портва, позволившего намекнуть клиенту, что тут, как говорится, или худеть, или постепенно менять крой костюма. Взросление поэта сказывалось также и в нараставшем желании особого положения, которого, как ему кажется, он своей долгой работой на революцию вполне уже заслужил. Несмотря на постоянные яркие провокации, то он футурист, то возглавляет движение Лев, Левый фронт, который преобразовывает в Рев революционный фронт. В жизни он всё чаще испытывает пушкинскую меланхолию. На свете счастья нет, но есть покой и воля. Однако покоя и воли он будет искать с присущим ему неистовством. Едва вернувшись из Парижа, Маяковский сразу же начинает планировать свой как можно более скорейший выезд обратно. Из Москвы он отправляет Татьяне первый том своего собрания сочинений с посвящением: "Дарю моей мои тамая им заменять меня до мая. А почему бы не до марта" мешают календарь и карта? Поэт связан обязательствами по выпуску спектакля Клоп в театре Мирхольда и страшно томится этим обстоятельством. засыпает Яковлеву телеграммами, а в свободные от репетиции минуты бегает по её друзьям и знакомым, чтобы передать от неё привет. Татьяна крайне удивлена этой инициативой и даже оправдывается в записке Эльзе триале "Я не поручала". Некоторый испуг в её интонации, возможно, вызван тем, что было другое, гораздо более опасное поручение, которое Маяковский со свойственной ему заботой также принялся исполнять. По возвращению в Москву он немедленно разыскивает её родную сестру Людмилу и сразу же по собственной инициативе берёт девушку на содержание, определяя ей 60 руб. ежемесячной финансовой помощи. Хотя Людмила окончила студию пластических танцев и работает в московском цирке, но главным образом Татьяна просила поэта помочь ей с получением заграничного паспорта. Ведь Людмила мечтает также, как и сестра, эмигрировать во Францию. Конечно, о потенциальной миграции Маяковский, скорее всего, даже не подозревает, просто откликается на сентиментальный мотив. Сёстры не виделись уже несколько лет. Но подобные хлопоты в любом случае могли выглядеть для властей довольно настораживающими. Понимал ли это поэт или окрылённый собственным, как всегда, небывалым чувством, перестаёт ориентироваться в том, что дозволено, а что уже серьёзный перебор? Этих ориентиров никогда не теряют Лиля и Осип Брик. Они чуть не ежедневно пытаются вразумить и наставить Маяковского в свойственной им все эти годы отеческой манере. Однако милый Щен больше ничего не хочет слышать. Володя в последнее время стал невыносимо капризен, запишет в своём дневнике Лиля, когда Маяковский вспыхнет на её меткое замечание, что он совсем не умеет разбираться в людях. Видимо, разговор опять шёл о Яковлевой. Но в этот раз Маяковский не желает быть разумным, осторожным или рассудительным. 13 февраля отгремела премьера Клопа, принятая критикой не без нареканий, но в целом благожелательно. И опережая все условленные сроки, вместо загаданного мая Маяковский вновь оказывается в Париже уже 22 февраля и проведёт там больше дву месяцев. Советская литературная общественность ещё не оправилась от личного автомобиля, а тут новая плеуха, очередная долгая заграничная поездка. Поэт явно играл с огнём.

Впрочем, на этот раз официальная причина для выезда - необходимость серьёзного лечения. Со здоровьем, кстати, и впрямь возникли проблемы. Как раз в январе на своём выступлении в Харькове он впервые слышит из аудитории: — "Громче". растерянно отшучивается. Ну уж если мне надо громче, то это вы, товарищи, зазнались. Однако врача вызывает и получает ошеломительный приговор. Голосовые связки надорваны и находятся в чудовищном состоянии, судя по всему, давно. Доктор констатирует, при таком объёме выступлений нужно было начинать заниматься проблемой ещё 20 лет назад. Теперь уже помочь ничем нельзя. Майковский абсолютно раздавлен. Всю жизнь он считал именно голос важнейшей чертой собственного образа. Я сошью себе чёрные штаны из бархата голоса моего. Кроме того, любая болезнь всегда заставляла его повышенно тревожиться. Но в данном случае речь шла даже не о болезни, а об износе, то есть так или иначе о невыносимых признаках старости. Но пылкая, почти юношеская страсть к Татьяне Яковлевой, пока позволяет ему не слишком погружаться в депрессивные мысли. В Париж он едет через Прагу и Берлин, задерживается там буквально на пару дней, заключает с берлинским издательством Малик, договор о публикации пьес и прозы на немецком языке. В пражской советской миссии не обращает внимания на то, что ему явно оказан гораздо более прохладный приём, чем 2 года назад. Зато этот разительный контраст встревоженно наблюдает его давний друг Роман Якопсон. И он даже припоминает странные разговоры знакомых, приезжавших из Москвы, что, мол, считалось уже выгодным шиком Маяковского шпынять, что нападал на него каждый, кому не лень. Но поэт не замечает никаких опасных звоночков. Он сейчас одержим исключительно приделыванием себе крылышек. Это его выражение, чтобы как можно быстрее оказаться в Париже. рядом с Татьяной Яковлевой. Годы спустя великолепный исследователь биографии Маяковского Янгфильт, на чьи работы я больше всего и ориентируюсь в возложении истории жизни Маяковского, встретится в Америке с Татьяной Яковлевой и после недолгого интервью с ней придёт к выводу, что поэт был самой большой её любовью. Но, честно говоря, именно этому впечатлению замечательного биографа я не слишком доверяю. Татьяне Алексеевне в момент их встречи уже за 70, а глядя сквозь дымку прошедших лет, многим женщинам свойственно слегка подвёрстывать события своей жизни, выстраивая красивые легенды. Даже не обязательно для публики, чаще для самих себя. Тем более, что по странному извиву судьбы Татьяна во второй раз вышла замуж за состоятельного американца, занимавшегося издательской деятельностью, и, переехав в США, стала держать в своём доме на Манхэттене нечто вроде литературного салона, отчасти напоминавшего салон Лили Брит. Так что сильное чувство к знаменитому русскому поэту довольно красиво встраивалось в рамку её судьбы. Впрочем, судить о чувствах любого человека задача тщетная. Им можно только верить или не верить. Так что я ни на чём не настаиваю. Но накануне возвращения поэта в Париж в феврале двадцать девятого года Татьяна пишет обеспокоенной матери в Пензу. Я совсем не решила ехать или, как ты говоришь, бросаться за М. И он совсем не за мной едет, а ко мне и ненадолго. И продолжает. Мне на роду написано сухой из воды выходить. В людях же разбираюсь великолепно и отнють их не идеализирую. Не забывай, что девочке твоей уже 22 года замуж же вообще сейчас мне не хочется. Не исключено, что взятый тон письма - это всего лишь уловка юной красавицы, потому что вся семья Яковлевых с огромной тревогой и неодобрением относилась к появлению в её жизни Маякопского. Художница Евгения Ланг, возлюбленная юность Маякопского, живёт в это время в Париже и неплохо знакома с дядей Татьяной. Вот что она вспоминает о впечатлениях, которые производили ухаживание поэта. В семье очень не любили об этом говорить. Считали всё это за глупость, что всё это повредит Татьяне выйти замуж. Боялись очень, чтобы брак с Дюплесси из-за этого не расстроился бы. За него в конечном итоге Татьяна и выйдет замуж ко всеобщей радости родственников. И понять этих взрослых, умудрённых житейским опытом людей, вполне можно. Муж дипломат с хорошим образованием и отличными перспективами в высшем обществе. Или советский поэт, призывающий Таню в письмах, махнуть на Алтай, чтобы стать там инженерицей? Этих подробностей из реальной переписки Тане с Маяковским они, конечно же, не знали

но, как говорится, чутьё их не обманывало. Кстати, Виконт тогда был далеко не одинок в своих ухаживаниях. В письме к матери Татьяна указывает на более сложную игру, в которой ей предстояло расставить фишки. С одной стороны, у Майковского талант и широта натуры. Я, конечно, скорее всего, его выбрала бы, как он умён, - пишет она. Но в то же время у меня сейчас масса драм. Если бы я даже захотела быть с М, то что бы стало бы с Илией, кроме него ещё двое. Заколдованный круг. Для торопившегося вернуться в Париж Маяковского продолжение рыцарского турнира "За руку и сердце прекрасной дамы" стал абсолютной неожиданностью и потрясением. Вероятно, покидая Татьяну в декабре, он уже был абсолютно убеждён в своей состоявшейся победе. И тот факт, что она по-прежнему принимает ухаживание других мужчин, хотя и соблюдает щепетильную дистанцию, его по-настоящему ошеломил. Весь русский Париж шёпотом обменивается слухами, кто злорадными, кто сочувственными. Вот что пишет, например, секретарь писателя Ивана Бунина Александр Бахрах. Не подлежит сомнению, что кореокая жертва Маяковского была на редкость эффектна и привлекательна, но вызывает сомнение, что монументальный Маяковский мог импонировать избалованной молодой женщине вне поэтической среды. Владимир Владимирович был почти в два раза старше её. Она принимала ухаживание других поклонников, в том числе обедневшего Виконта и начинающего дипломата Дюплесси, за которого в январе тридцатого года выйдет замуж. Причём делала это на глазах Маяковского, практиковала совместные встречи с Виконтом, вместе с ним провожала Владимира Владимировича на вокзал. Как бы не нравился Маяковскому элемент состязательной борьбы за внимание любимой женщины, с Татьяной Яковлевой он, очевидно, рассчитывал на совсем другую интонацию отношений. Эльза Триалея вспоминает: Татьяна продолжала поддерживать отношения со своим будущим мужем. Володя узнала об этом. Тяжёлое это было дело. Я утешала и нянчила его, как ребёнка, который невыносимо больно ушибся. Володя рассеянно слушал и, наконец, сказал: "Нет, конечно, разбитую чашку можно склеить, но всё равно она разбита". Но, конечно же, он не сдался. наоборот, продолжил свой знаменитый любовный натиск, для которого всегда были нужны немалые суммы. Но именно с ними вдруг приключилась пристранная загвостка. Ещё в январе поэт предложил Госиздату заключить с ним постоянный генеральный договор. Он перечисляет в своём обращении все взаимные выгоды и особенно обстоятельно подсчитывает возможные суммы доходов. Жест не случайный, ведь все его планы уже были связаны с поездкой в Париж, где деньги явно понадобятся. Как известно, лучшие друзья девушек - это бриллианты, тем более такой роскошной девушки, как Татьяна. Но спешно выехав за границу в феврале, а не в мае, как он сначала планировал, Маяковский вынужден ждать большую сумму гонорара от Госиздата уже тут, в Париже. Разумеется, в валюте. Раньше с процедурой обмена никаких проблем не было, но в этот раз вместо гонорара Маяковский получает лаконичную телеграмму от Лили. От перевода валюты за границу издательство категорически отказалось. Деньги в рублёвом эквиваленте ждут поэта в Москве. Внезапно Маяковский оказывается гол как сокол. И поначалу этот неожиданный хук в челюсть он воспринимает опять же с некоторым азартом. Вы же помните, что Маяковский всю жизнь обожал игры, в которых можно делать ставки. Что же, он не изменяет этой своей страсти на этот раз. Вместе с Татьяной выезжает в Монтекарло с неистовой надеждой на шальной выигрыш в казино. — Мир в тишине, с головы до пят. Море не запятницы, спят люди, лошади спят. Спит ница лишь у ночи в чёрной марле фары вспыхивают ярки это мчится к манта карли автотранспорт высшей марки дым над морем пух как будто продолжая пререкаться это входят яхты в бухты подвозя американцев дворц Цы палат монакского принца. Бараны мира, пожалте брица, обеспечены годами лет на 87. Дуют пиковые дамы, продувая 100 систем, демонстрируя обновы, выигравших, подсмотрев

рядом с дамою бубновой дует яротрев. — Майковский проигрывается, что называется в пух. Татьяна по-жански деликатно комментирует ситуацию, в которой поэт явно почти срывается в штопор. Он великолепно играл, но там были люди, которые играли лучше него. Положение теперь настолько отчаянное, что столкнувшись ночью на улице с художником Аненковым, с которым они не виделись много лет, вместо здравствуй, Маяковский кричит ему через улицу: "Тысячи франков нет у тебя! " И посидев вместе с ним в тот вечер в каком-то дешёвом кафе, Маяковский заканчивает встречу максимально неожиданно, отчаянно рыдает. Сквозь слёзы он говорит Аненкову, что уже давно перестал быть творцом, превратился в чиновника и добавляет совсем уж к Ромову, что коммунистические идеи - его идеал. Но это одна вещь. А коммунистическая партия, перегруженная административными мерами и руководимая людьми, которые пользуются для своих личных благ всеми прерогативами, это другая вещь. Настолько острое эмоциональное проявление поэта кажется всё-таки результатом самых разных причин, сошедшихся в одной точке. Он разочарован в революции, он болен, он стареет и уже не так однозначно победителен, как раньше. Молодая красавица продолжает перебирать своих поклонников, а он даже не в силах воздействовать на ситуацию привычным оружием скупать духи и цветы магазинами, потому что ещё и денег нет. Поиски платёжеспособных русских друзей и знакомых Монтекарло не увенчались успехом, и возвращение в Париж превращается в тотальное фиаско. Вместе с Татьяной они добираются обратно автостопом. Но неожиданно для Маяковского юная красавица восприняла трагическое положение поэта во вполне романтическом духе. Как сказал бы другой поэт Татьяна русская душою. Ведь наши женщины часто проникаются особенно глубокими чувствами к мужчинам, когда они вовсе не на коне, а наоборот истерзанные еле волочатся рядом, держась за седло. Русская любовь нередко сопряжена с сочувствием и жалостью. В общем, так или иначе, стены крепости дрогнули, и Татьяна переступила через свои строгие принципы. Столь давно желанная Маяковским близость наконец состоялась. Ещё месяц поэт живёт в Париже, ухитряется сводить концы с концами, занимая деньги у друзей и выступая с поэтическими вечерами, вместо того, чтобы поберечь голос и уж тем более по-настоящему заняться его лечением у местных опытных специалистов. В мае даёт шумный прощальный банкет в хорошем парижском ресторане, чтобы как можно более публично засветить свою связь с Татьяной и этим отвадить от неё потенциальных ухажёров. Маяковский уезжает в СССРТ, планируя новое возвращение вместе со свадебными хлопотами на октябрь. В Париж он больше никогда не вернётся. так и вообще больше ни разу не покинет пределов Советского Союза. За год до самоубийства внешне блистательная канва биографии поэта От Победы к Победе начинает сбоить и спотыкаться, а многочисленные исследователи его жизни просматривают за этими сбоями грозную тень всесильного ведомства о ГПУ. Запретили, приструнили, дали понять. Частым замечанием Лили Брик о том, что Владимир Владимирович в любой момент мог поехать, куда он захочет, в любую часть земного шара. Скептически ухмылялись, ведь Лили-то в первую очередь не была в восторге от того, что Маяковский собирается жениться на Яковлевой и вполне сама могла быть заинтересована в том, чтобы никакой его выезд за рубеж больше не состоялся. Всем казалось, гораздо более убедительная версия, высказанная Галиной Катанян. Она была уверена, что Маяковского в Париж попросту не выпустили. Более того, нарачита унизили, заставив пройти через все бюрократические процедуры, погоняли по кабинетам, как обычного смертного, а затем отказали в выдаче загранпаспорта с условной формулировкой: "Почему, почему? " Осадили как мальчишку, и поэт надломился. Именно такая трактовка событий была самой популярной на советских кухнях в течение многих лет. Но в девяностые годы пытлевый журналист Валентин Скорятин, получив доступ к райне закрытым архивам и тщательно перерыв их, пришёл к ишломительному выводу. Вернувшись из Парижа, Маяковский никогда больше не подавал заявления на выезд за рубеж. Невероятно, но факт. Что же тогда могло произойти, если

ещё в июле месяце поэт пишет Татьяне Яковлевой, что готовится к октябрю вновь приделывать себе крылышки для налёта в Париж, а непосредственно в октябре, когда они планировали свадебную церемонию, не только не приезжает, но и в письмах ничего толком не объясняет, лишь туманно намекает: "Нельзя пересказать все грустностей, делающих меня ещё молчаливее". Что же скрывается за этой недоговорённостью? любовная драма или всё-таки вмешательство всесильного ОГПУ. Разговора о тайном ведомстве нам тут и впрямь не избежать. Впрочем, в довольно неожиданном ракурсе, потому что наиболее занимательным вопросом сегодня окажется вовсе не тот, почему поэт больше не смог выехать в Париж, а скорее, почему до сих пор он настолько свободно и уверенно планировал любые свои зарубежные поездки. Из сегодняшнего дня, читая частную переписку Бриков и Маяковского, вовсе не удивляют то дело всплывающие планы поехать в Германию или в Англию, в Америку, в Австрию. То Лиля сама туда собирается, то они выезжают с Осиком, то Володя едет один, то они все вместе втроём. Ну, любят люди путешествовать, почему бы и нет. Однако, если хоть немного восстановить картину быта после революционной России, нельзя не отметить, что выезд за границу в те годы был вопросом далеко не настолько житейским. Тяжело заболевшего Александра Блоука в двадцать первом году долго не выпускают лечиться за рубеж. Насмешка судьбы. Разрешение всё-таки будет получено как раз в день его смерти. Но проволочки были связаны с тем, что вопрос этот рассматривался чуть ли не на уровне правительства. А в злополучном для Маяковского в двадцать девятом году никто-нибудь, а сам нарком просвещения, по нашему министр Луначарский подаёт заявление на выезд тоже для лечения, но нет, его не выпустят. Впрочем, через некоторое время решение будет пересмотрено, наркому позволит ехать, но без жены одному. И Анатолий Васильевич, конечно же, откажется и останется лечиться на родине. В целом, с первых же дней установления советской власти любые поездки наших граждан зарубеж были на особом контроле и жёстко регламентировались. Какими же удивительными на этом фоне выглядят совершенно свободные, а главное, настолько частые выезды Читы Брик, а вслед за ними и Маяковского. Особенно, если вспомнить о классовой принадлежности Осипа и Лили. Ведь никакого намёка на пролетарское происхождение. Самое, что не наесть буржузские недобитки. Курсируют год за годом по всему миру, посылая друг другу лаконичные телеграммы. Вышли денег, целую киса. Поэт Борис Пастернак, бесконечно влюблённый в личность и талант Маяковского, спустя годы сказал: "Квартира Бриков была, в сущности отделением московской милиции". И тут то ли Борис Леонидович спутал служебные полномочия, то ли не рискнул до конца называть вещи своими именами. Ведь постоянными гостями небольшой гостиной столовой на Гендриковом переулке в последние годы часто были именно работники ОГПУ. Причём место их службы ни для кого не являлось секретом. Но, как вспоминает художница Елена Семёнова, удивление их присутствия также не вызывало. В то время советские люди и, конечно, лефовцы с доверием и уважением относились к органам безопасности. Тем более, что здесь они были не просто друзьями дома, а часто ещё и авторами. Служители ЧК чрезвычайной комиссии, а затем ОГПУ Объединённого государственного политического управления, иногда и сами что-то пописывали под псевдонимами. Однако, чем дальше история относит от наших дней реалии того времени, тем больше возникает щекотливых вопросов, главным из которых до сих пор остаётся: "Были ли сами Лиля, Иосиф Брик агентами тайного ведомства? Не состоял ли на этой службе поэт Владимир Маяковский? — Запрут под утро азартный зуд вылезут и поползут. Завидев утро полосу, они ползут и оползут. Сквозь звёзды утро протекала зарядка лась прозрачно ала и грязью в розоватой кальке на грандиозье Монтакарла поганенькие монтакарлики

монтакарлики —