Королева несчастной любви и плохая мать. Каким стихам Ахматовой не стоит верить?

Она взяла фамилию своей прабабки, когда отец её отругал. Что? Что ж ты подписываешь стихи моей фамилии? Россия сошла с ума от сборника вечер. Даже с анмбула была Ахматова. Она же была лунатик до 15 лет. При этом она высокая, строена, она же невероятно была гибкая. — Очень многие современники Агумиллюва пишут, что первое впечатление прямо вот — Да. — Когда она его отказывала, он попытался покончить с собой. Тоже, кстати, одержимость этого серебряного века. Они все всё время пытались покончить с собой безостановочно. — Их брак с Гумелёвым в чём его особенность, что они сразу стали друг другу изменять. — Муж хлестал меня узорчатым с — двоеженным ремнём. Отлично. Все что решили? — Гумелёв абьюзи. — Вообще она могла сильно влюбляться только в тех, кто её вот совсем не любит. — В реальности брошеным был мальчик Лё — она никогда не пыталась оправдываться. Она знала, что она дурная мать. — Это она этому Лёше боталову деньги на машину, а сыну ничего. Ну как так? Не обязательно быть создателем теории Этногенез, чтобы тебя мама любила.

Добрый день, дорогие друзья. У нас очередной выпуск феминитивов. А некоторые из вас уже сильно полюбили эту нашу рубрику. Надеюсь, что наша сегодняшняя героиня вас тем более зацепит. Для начала я представлю тех, кто сегодня вместе со мной будет рассказывать эту историю или слушать эту историю. Это а комик и актриса Екатерина Вяликова. Здравствуйте, Катя. — Здравствуйте. — Ну и как обычно саму историю нам поведает прекрасная Ирина Стрельникова, которая является автором экскурсионного проекта Совсем другой город. — Здравствуйте. А героиня нашего сегодняшнего разговора великая, ужасная Анна Ахматова. — Да, ну, конечно, в поэзии серебряного века там много было ярких имбёд, в том числе и женских, — да, — и никоим образом не умоляя другие женские имена. А вот, вы знаете, на роль императрицы всея русской литературы, пожалуй, тянет Ана Ахматова. Да, там были прекрасные другие имена, была прекрасная Цветаева. чей талант ничуть не меньше. Но вот какая-то значительность, какая-то величавость, грандиозность. Вот — странствующая бесприютная императрица называл её Бродский. Не просто так это как-то было видно всегда. Поэтому она нам дорога и своей поэзией. Ну и я добавлю к этому, что всё-таки, наверное, не так много у нас поэтов, которые прожили настолько длинную жизнь в том смысле, что как-то зацепили очень много разных эпох и через все эти эпохи как-то прошли, отразив это в своих произведениях, ну и в своей судьбе уж безусловно. Видимо, поэтому это и производит впечатление такой величественности как бы этой фигуры. Да, наверное, если бы она, как все её люди, её круга, а-а, ушла бы из жизни в двадцатые, в тридцатые годы, а весь её круг ушёл в эти годы, да, ну, в крайнем случае, в начале сороковых, то, наверное, вот действительно этой грандиозности, этой величественности, — так бы в нашей памяти не запечатлелось. Ну да. — Ну, начнём мы, тем не менее с её раннего

детства. видимо, в какой семье она появилась и как вообще возник этот неожиданный талант в девочке Ане Горенко. А всё-таки, по-моему, правильнее произносить Горенко. Хотя чаще говорят Горенко, я знаю, но вот с этими ударениями же вечно так мы же читаем в основном, а не слышим эти фамилии. — Вот удивительное сочетание, вроде бы достаточно стандартных каких-то условий, в которых она росла, ну, за исключением, может быть, каких-то деталей. и какого-то вот всё-таки горестного ощущения — с самого детства, — да, там не было никаких, знаете, не было никаких ужасов, которые можно было бы рассказать и сказать: "Ой, вы посмотрите, какие обстоятельства ужасные". Да нет, вроде всё более или менее вписывалось в какой-то такой стандарт. И при этом ощущение вот этого несчастья, неприкаянности какой-то. Наверное, папа с мамой друг другу очень не подходили. Ну — вот я начну сразу Кате показывать наши, значит, фотографии, которые мы отыскали. Это мама какая-то необыкновенная красотка. И вот стать, собственно, мне кажется, обрела Анна от неё. Но и папины черты, собственно, тоже вполне тоже в ней можно уловить. Отец, э женился на маме. Это уже вторым браком. Ему пришлось развестись с первой женой. Мы больших подробностей тут не знаем, как это всё происходило. Но дело в том, что отец он такой честолюбивый человек, яркий, с очень неровной карьерой. То у него в с карьерой всё как-то шло просто блестяще, замечательно всё получалось. Потом бац и всё как-то это рушилось. И потом опять он сделал карьеру. И даже, в общем-то, дошло до члена государственного совета по торговому мореходству. И опять он в каком-то блестящем кругу вертится, там вращается, да? А она вроде бы такая

столбовая дворянка там всё, да, вроде бы, казалось бы, по каким-то, ну, кстати, с неплохим приданным по тем временам 70. 000 при данного, ну, где-то наши 70 млн примерно. — Очень неплохого прида. — Так, для начала, в общем, — девушка красивая, — ещё и 70 млн, да? Хорошая, родословная, казалось бы, ну что, — живи, радуйся, — вообще это однушка где-то у нас в Москве. Можно, да, купить однушку в Москве, но она была какая-то очень вот погружённая в себя, очень рассеянная. — Ну вот очень яркая деталь, что когда они переезжали с места на место, она всё ходила с пакетом. В пакете были ценные бумаги. Ну так на многие тысячи руб, опять-таки на наши деньги, на многие миллионы там, допустим, какие-то сум. — Ну да, там акции у неё вот где-то там, допустим, на наши деньги миллионов на 30, да. Вот они вещи запаковали, она всё с этим пакетом ходит. Куда деть-то его? Ну она тоже в каких-то своих мыслях. В общем, в итоге она не нашла места лучше, чем положить его в детскую ванночку, которая была просто уже привязана там уже набита была вот эта, собственно, подвода и сзади была привязана эта ванночка. Она просто болталась за подвод, да, в эту ванночку сунула и как бы — так она — и, наверное, вот я знаю, что у таких людей теоретически есть два варианта. Либо как бы это всё теряется, либо каким-то непонятным чудом всё сохранилось, как это было в её варианте. Ну вот конкретно с этой ваночкой просто муж как-то узнал у неё просто спросил: "Куда ты вот всё с пакетом ходила-то? Куда ты его положила в итоге? " — Ну ваночку там положила. И вот муж в ужасе помчался за этой подводой. Это она могла нанять прислугу и немало. У неё было много прислуги, но эта прислуга, она вот вся бездельничала, ну, потому что не было никакого присмотра за этим. — А вы знаете, как её, какое у неё было прозвище в семье у Гумелёвых? Она же Инна Эразмавна. Её называли Инна Несуразовном. Не Суразновном, потому что вот до такой степени она была не приспособлена, значит, ни к какому быту ничего. И вот, значит, как-то вот такое она производила впечатление.

— В декабре мы все неизбежно подводим итоги, чтобы понять, каким был уходящий год и чего нам удалось добиться. Для команды канала Самаменьшова этот год был вполне насыщенным. Мы продолжали снимать интервью и выпуски самопознания, но кроме этого работали над новым форматом, который уже многие успели полюбить Фминитивы, а также сняли сторителлинг-сериал по биографии Владимира Маяковского. В общем, потрудились на славу и продолжаем креативить новые идеи, чтобы вскоре представить их вашему вниманию. Крубежу наступающего Нового года с великолепными результатами и достижениями подходит и компания МТС. Команда МТС отлично потрудилась, чтобы в этом году у нас с вами появился новый тариф МТС Red, в котором собрано всё лучшее за 2025 год. Тариф включает безлимитный интернет, 1. 000 минут общения и новейшие технологии связи: МТС-защитник, умный секретарь, перевод звонков в чат. Это готовое комплексное решение для тех, кому нужна стабильная связь и весь набор передовых сервисов в одном подключении. В общем, в этот Новый год стоит шагнуть с новым классным и технологичным тарифом. Подключайтесь к МТС Red и пользуйтесь всеми возможностями МТС, собранными для вас в одном удобном пакете по приятной цене.

И отец от отец такой красавец, блестящий, ему хочется в свет. Ну, в общем, у него какие-то женщины его, конечно, сразу интересовали, как только он в этот свет попадал. Романы там, всё. Ну, в общем, конечно, из этой семьи мало что получилось. А ещё и дети болезненные, все вот с чихоткой. Угу. — Все с туберкулёзом, один за другим. — А сколько их там было? Четверо, да? — А значит, у нас было у Анны три сестры, два брата. — Три сестры, два брата, — да? Одна сестра прямо совсем, да, совсем равно. То есть А не было семь. А четырёхлетняя её сестра, — пятилетняя Анечка такая. — Ну да. А потом ещё и старшая сестра. Ну это уже попозже, конечно, умерла от туберкулёза, но ещё попозже. И третья сестра умерла от туберкулёза. — Кошмар. То есть только мальчики выживали. — И ну мальчики тоже относительно выживали. Потому что брат покончил с собой, когда — Ну хотя не туберкулёз, я имею в виду. Да. У, — соответственно, там какое-то вот горе, это бесприютность. Угу. — Они, в общем, с самого начала были.

Почему, кстати, и с Гумелёвым, видимо, она с самого начала ей не очень хотелось иметь дело. Она попала в этот дом, где все очень друг друга любили, были друг на друге сосредоточены, где безумно любили именно детей, уделяли им невероятное внимание. Гумилёва, например, в детстве специально держали лошадей в этой семье с одной единственной целью, чтобы он играл в индейцев со своими друзьями. — Нормально так. — Ээ очень следили за здоровьем детей. Если, значит, не дай бог, какие-то признаки сразу же нужно вести в правильный климат, переезжать всем. Ну вот, э, и как она туда попала, и как она говорила, у Гумелёвых не умирали. — Угу. — И ей это было по контрасту. Они все какие-то заброшенные. Она ещё попала тоже, увидела, что комнату ему разрешили сделать. Его комната была отделана как морское дно, то есть расписана вот этими, значит, видами морского дна, какими-то русалками, какими-то этими морскими чудовищами. В комнате прямо фонтан. — Ну то есть вот всё, что хочешь, всё, что хочешь. Ну и вот гимназистка Аня тоже

причём как-то очень быстро стали про неё подозревать, что она поэт. До того, как она первую строчку написала поэтическую, папа её уже дразнил декаданской поэтессой. — Видимо, увлекался она как-то чтением. — Что-то, да, было в её рече, что-то такое в её просто взгляде на жизнь. Ну и какой-то действительно ведь флёр такой таинственности. Она же с Анамбула была Ахматова. Она же была Лунатик до 15 лет. Она на Луну. Ну, как вот Яника говорила: "А вы вот потому что не следите, вы шторы не задёргиваете, луна попадает, лунный свет в окно. Вот у вас девочка-то и ходит, и отец её приносил обратно в кровать". Ого. — Ой, это я её понимаю. Прямо даже такая же проблема. — Подъезд. Я так один раз побежала. Мне кажется, перевозбуждение детское, как правило же, это в детстве. — В детстве, да. Потом это — А у вас это тоже закончилось где-то вот в подростковом возрасте? — Да. Ну, где-то, наверное, после пятнадцати уже такого яркого такого не было. — А как это происходит, Катя? Это вот просто ты не помнишь этого момента, как бы те, — это как будто очень яркий сон, и ты в нём живёшь, а просыпаешься, когда уже на лестничной клетке меня вот так: "Папа, проснись, проснись". — То есть в этом сне вы не понимаете, что вы были на лестничной клетке или понимали? — А ты понимаешь, что ты на лестничной клетке, но для тебя это реальность. А когда тебя будет? А это оказывается был сон. — Ага. Ну, собственно, поэтому её из Смольного института выгнали. Её папа устроил смольный институт. Ну, там же вообще очень строго. — А там потому что они ночевали, что ли, у них там были — там же, конечно, там круглосуточно. Причём там такая строгость, там же спать нужно было в одной позе. Вот определённым образом подложив руки под щёку. Вот только так ты мог спать. — Господи, я не представляла себе. — На боку, как-то наку, да. Вот все должны в одну. — Все, все легли на правый бачок и — А это тут расхаживает — по коридорам Смольного института как привидение. Ну её и попросили, конечно, оттут. Там странностей было много. Она

же ведь у нас родилась-то, конечно, под Одессой на море, но её увезли сразу же в царское село под Петербург. А летом все ездили, а всё равно на несколько месяцев семья отправлялась на море. Она, например, могла уплыть. Просто она уплывала на 2 часа. Она плавала как рыба. Вот там все девочки-то её ровесница. Ну как, ну как положено. Вот. Ну, ты в карсете, у тебя такое платье, э, какое-то приличное. Ты идёшь туда на пляж, где-то в купальне, там тоже переодеваешься в такой специальный какой-нибудь вот костюмчик. Шапочка у тебя резиновая, тапочки у тебя резиновые. Ты зашёл там в этой купальне, окунулся, побрызгал на себя и вот ты накупался, молодец. — А она такое у неё свободное платье на голое тело, босиком подходит к берегу — и брасом пошла. Да — просто, да, уходи на хорошей скорости такой кресерской. 2 часа могла плавать тоже. У неё, конечно, это и в стихах есть, как там камень был. Это и когдани под Севастополем камень был где-то в километре отки камень от берега. И вот она всё там я сушила солёную косу и до него, да, нормально. А там тоже, между прочим, там какое-то волнение около этого камня. Туда не так-то просто и было залезть. Она могла. Она ей не нужны

были часы, она вся понимала время. Э-э, вроде бы даже какую-то она воду чувствовала, знала, где рыть колодец. Вот какие-то такие — Это она сама про себя рассказывала или нет? — Это она кому-то рассказала, кто-то пересказал. Это, конечно, вот всё такие вещи, — ка да, что Анна Андреевна было такое какое-то свойство. Она, конечно, так немножко себя потом в течение жизни легендизировала и добавляла к этому образу. Как бы её именовал же, значит, Гумелёв русалкой. И она, значит, ну давай туда прибавлять, что она тут и ведьма, и то, и всё. И это она чувствовала, и это она понимала. — Ну, поэт, что нет, ну, Губелёв-то, когда на неё ругался, что она всё изображает из себя больную, он как-то не очень верил, что она больна. Вообще-то, на самом деле, действительно, она была довольно болезненна. А, и вот он всё, мол, больная, плавает как рыба, спит как сурок и ест за троих. А всё вот больная больная. — Ну, в целом прав. Что скажешь?

— Ну, я вот, кстати, тоже, когда так чуть-чуть готовилась, почитала, изучила её биографию, она говорила о себе: "Я с детства понимала, что я гений". Вот так она — тоже вполне себе тако — красиво. Я думаю, ничего себе, хорошо. — Ну да. А мне кажется, иначе как-то геним и не станешь надо действительно в детстве понимать. — Но мне кажется, это ещё такой примета серебряного века сказать о самом себе, что, — знаете, я сразу понимал, что я гений. Сейчас, если ты так скажешь, тебе скажут: "Угу, ну давай — схлопочешь так мне кажется". — Да. Все комментарии хейтерские сразу же. — Да. То, что она про себя немножечко попридумывала, это наверняка она вообще была озабочена своей вот такой вот судьбой своего имени после смерти, но и если бы она ещё была бы не такая вот бешеная по своему какому-то по своей натуре, то она сумела бы, я думаю, выстроить очень такую стройную какую-то биографию величественную. Её, конечно, уносила в разные, — да, поэтому — поэтому она получилась более живой, чем ей бы хотелось, наверное, предстать перед нами. Она бы хотела совсем монументальной такой вот. Ну, есть же ещё воспоминания тоже её каких-то друзей. У неё была подружка Валерия

Тюльпанова. Вот она, например, помнит, как собственно с Гумелёвым произошло знакомство. — И тоже это она рассказывает. Ане же 14 лет было. И царское село, естественно, оно впечатлительную Аню произвело впечатление, что тут детство Пушкин проходило, а тут вот она тоже растёт. — Подтверждение получается, что поэт будущей судьбы. Э, и — соответственно она тогда ещё даже не была такой вот худой, она была совершенно прелестным. Ну, то есть пошло взросление ещё какая-то немножко чуть-чуть эта детская припухлость ещё, да, какие-то щёчки есть. При этом она высокая, строена, она же невероятно была гибкая, — да? — То есть, что она вытворяла, это вот номера каучук, вот эти цирковые, это вот ей запросто. Но когда ей кто-нибудь говорил, что тебе надо бы в балет, — это она танцевать терпеть не могла. Какой балет? — Мои татарские ноги не приспособлены для того, чтобы — А была татарская кровь действительно или это тоже выдумка? — Ну, тут сложно проследить прямо уж до Ченгизидов, до Ханна Ахмета. Не просчина себе, да. Да, но то, что её прабабка урождённая Ахматова, это правда. — Это правда, да. Она взяла фамилию своей прабабки, когда отец её отругал, что ж ты подписываешь стихи моей фамилии — и позоришь нашу семью, — нашу замечательную фамилию Горенко. Она потом, конечно, говорила, что, ну, это надо было умудриться. Это, конечно, вот этот мой детский максимализм, моя детская такая романтичность, это надо было умудриться взять в качестве псевдонима для русской поэтессы вот татарскую фамилию. Был, конечно, ход странный, но потом уже тоже отступать было. — Но а вот это вот, что Корник Хану Ахмату и куда-то туда, это же тоже какая-то такая очень модная тема серебряного века. Мы деть люди непростые, не так, чтобы вот просто, да, не то, чтобы мы вот так вот раз и на ровном месте как прыщ возникли, как бы у нас вот там всё ещё оттуда. И мои татарские ноги не приспособлены. Конь. — Извините. Да, — да, мы танцевать не готовы, — кстати. Да, и, кстати, не любила на катке. Ну и, э, она интересная, конечно, девочка, и она красивая. У неё, поскольку тёмные волосы и волос много, они шелковистые, они не жёсткие, они тёмные, их много и синие глаза яркие. — Вот такая вот она у нас в подростковом возрасте. Но красотка, похожа на свою маму. И ещё вот такая вот она. Ну, короче, — тут она уже немножечко начала вот так вот у неё оформляться, да? Вот здесь она ещё такая вот как она с Гумелёвым познакомилась.

— Я уверена, что многие знают эту баночку крема коллаген пептид отбредерм. И вот как она работает. В этом креме от либродерм целых 10 видов пептидов. Что такое пептиды? Пептиды - это короткие цепочки аминокислот, которые непосредственно отвечают за поддержание здоровья и молодости нашей кожи. Они служат посланниками, передающими клеткам сигналы для выполнения различных биологических процессов. Пептидный крем коллаген пептид создаёт потрясающий лифтинг-эффект, уменьшает морщины и придаёт коже сияние. Эффект может быть заметен уже через 2 недели применения. Кроме этого, средство подойдёт любому типу кожи, даже самый чувствительный. Перед тем, как нанести на кожу крем, сначала можно нанести лифтинг-сыворотку. Она усиливает его действие, отлично увлажняет кожу, помогая сохранить её свежесть. Коллаген-петид бренда Бредн - это уход, который помогает коже выглядеть свежей и отдохнувшей. Его свойства подтверждены независимыми исследованиями. И что нам Тюльпанова-то рассказала про

это знакомство? — А, ну рассказала, что Гумелёва, видимо, сразу она ещё высокая и гибкая. И вот эти — Гумелёв, поступивший в гимназию, просто такой трогательно-трогательное создание. — Глаза у неё ещё лучистые. А ну как увидела эти лучистые глаза, они прозрачные тоже. Вот материнок. — А он немножко смешной. У него — косоглазие. Ну, у него много было. Он вообще, если вот так, первое впечатление, — Да, это, кстати, очень многие современники Агумилива пишут, что первое впечатление прямо вот Да. — У него очень странные формы голова. — Угу. — Аа вытянутое, как яйцо. — Угу. — Волосы редкие, косит. Да. — Скошенный затылок, какой-то лоб, тоже не совсем нормальной формы. Э, потом это впечатление скрадывалось. Он сделал себя, да, и он сумел добавить во всё это обаяние оригинальности и — э интересности. И потом в него влюблялись только так. Вообще, кстати, это очень интересно, правда, что в целом как бы, ну, при нашей сегодняшней современной зацикленности на внешности и каждый раз, когда женщины там или не мужчины, я уверена тоже, просто они меньше об этом говорят, пытаются разгадать, а, ну, как сказать, вот этот вот момент, ну, как бы так что же, собственно, там противоположный пол там в тебе поражает или даже не противоположный пол. И становится ясно, что всё-таки вопрос не в, ну вот не в чертах лица, потому что самые и в моей жизни были такие люди, которые вот ну самые ну таки вообще либо невзрачный, либо какой-то даже прямо откровенно не очень красивая даже женщина. Вот стои, — а вам не кажется, что даже сильнее как-то влюбляешься в каких-то людей вот ну так объективно некрасивых? А вот я ещё отдельно хочу сказать, что, во-первых, как бы некрасивый, ну, как бы некрасивый там человек открывает рот, начинает говорить и думаешь: "Господи, какой умный там, например, какой" или улыбается так обаятельно, что ты просто, ну, там уже всё остальное меркнет, ты уже помнишь только вот это. А вот насчёт же влюбляются в некрасивых сильнее, во-первых, мне кажется, что красота такая однозначная, она может даже и отталкивать, ну, пугать немножко, ну, типа того, что кто я рядом с этой красотой. А, во-вторых, — знаете, что я вам скажу, красота она немножко такая глянцевая. по ней так проскакиваешь по этой клянцевой красоте, — да? А вот человек, у которого есть своя оригинальность, ты на ним зацепляешься, говоришь: "У него там родинка, у него там, не знаю, нос смешной, как бы у него там какие-то волосы, так вот у него завиток какой-то. Всё это так странно, типа, это не вписывается вот эту глянцевую красоту, но именно это ты и любишь. Вот как бы вот всё, за что твой глаз зацепился". Поэтому, ну, Гумилёв, конечно, понятно, был такой прямо совсем особенный экземпляр, но, видимо, он очень действительно себя сделал. женщин он просто сразу не будучи гимназистом будущим гимназистом, конечно. Ну у него ещё какая-то немножко деревянная пластика. Он такой всё время ходил. Она-то тоже на всех фотографиях, Анна — Да, но у неё осанка совершенно вот эта аристократическая. Она-то как палка прямая. А он ещё немножечко такой вот чуть-чуть механический по движениям. Ну и, соответственно, ему очень понравилась Аня. Аня сначала он всё-таки на 3 года старше. Это не было ей особенно интересно. А всё равно он был настойчив, завязал какое-то знакомство. Вот он родители уговорил, чтобы они пригласили в гостя на тоже на праздник. Вот её он-то думал сейчас ему ей понравится, как тут всё необычно. Он сейчас тут, не знаю, там, допустим, в этом наряде индейца опача как выйдет. А — эффектно. Ну, значит, сильно позже он ходил по, ну, это уже потом, да, когда он в Африку съездил много раз. Он по Петербургу-то расхаживал в шубеты из двух шкур леопарда. У него была на распашку шуба. Так что — я думаю сильный эффект производил бы шину. — А лысый и — в лепарде. В леопарде, да. — Ура немного-то — чуть-чутьра, да, кстати. — А потом украса наоборот во фраке с цилиндром, да ещё в какой-то дикий холод. Мёрз, но во фраке, но с цилиндром. В общем, яркие, конечно, во фраке и в цилиндре, да. Хм.

— Ну, так интересно, чем он её зацепил, потому что тоже вот я, когда смотрела лекцию, она рассказывает, а он приезжал к пристани, чтобы посмотреть на моё недовольное лицо где-то 15 минут. Я позволяла ему посмотреть на своё недовольное лицо, и он уезжал. Вот когда у него были какие-то перерывы, — он много раз её предложения. Да, по нашим меркам он просто какой-то рыцарь утомий. 7 лет, по-моему, да, он, — ну, смотря как, как откуда считать, да, он же не сразу не четырнадцатилетний, да, сделал всё-таки предложение. Вот когда она уже шестнадцатилетняя уезжала из царского села, потому что отец всё-таки ушёл из семьи, им как-то не на что было жить, им нужно было ехать на юг к родственникам. Вот он и сделал ей в Царском селе предложение. Она ему ответила: "Нет". Потом он, э, снова делал предложение. В какой-то момент она сказала: "Да". Даже там всем сообщила, что вот она выходит замуж Гумелёва. Сообщила в таких выражениях, что он любит меня уже там 3 года, судьба моя быть с ним вместе. А, и люблю ли я его, не знаю, но, наверное, люблю. Ну вот как бы вроде бы так, а потом раз и рассосалась. Ну, он тоже сделал как бы это предложение, получил, да, и уехал в Париж себе. И как-то вот ушло всёже, да? — Да, оригинальный. Хотя какое-то время из Парижа она даже вспоминает, что когда приходили письма от Коли из Парижа, я приходила в такое состояние, что от меня стали прятать эти письма, а то у меня как какие-то нервные припадки там начинались. — О, — он к ней приезжает после этого, она говорит: "Нет, не выйду, не выйду. " — А вот он какой-то такой упрямый, потому что он ведь не то, чтобы монашествовал в перерывах, пока она ему говорила: "Нет, там только он знал себе, значит, одну пылец под копыт". пыли под копыт, значит, одну даму, ну, за другой он завоёвывал. Но у меня такое вот впечатление, что он так настырно приезжал к ней, как будто бы даже вот, не знаю, не потому, что так сильно любил, а потому, что вот у него в характере было такое, что как-то мне отказыва, конечно, отказов он не знал, но с другой стороны сказать, что он её не сильно, он её, конечно, сильно любил. Всё-таки эта женщина в его жизни совершенно отдельное место занимает. Но тут нужно всё-таки вспомнить, что мы говорим о двух невероятно талантливых поэтах. При том, что они, когда начали встречаться, ни про одного из них ещё нельзя было так сказать, но они сами про себя знали. — И что-то какая-то, конечно, связь, как она сама говорила, у нас связь совершенно особая, не имеющая ничего общего с влюблённостью. — М.

— Когда она ему отказывала, он пытался покончить с собой — даже. Ого. — Особенно, когда она ему уже отказала, как бы мотивируя. Она сказала ему, ну, чтобы уже немножко тоже отстала. Она ему сказала, что она как бы уже не девственна. Это для него был совершенно страшный удар. А ещё даже неизвестно, не придумала ли она это. Мы толком не знаем. Да, у неё она была безумно влюблена в Глинищего Кутузова на 10 лет её старше. Вообще она могла сильно влюбляться только в тех, кто её вот совсем не любит, быть неравнодушен. — Такая созависимая натура. — Вот это тоже, кстати, очень интересно. Мне кажется, как будто бы творческие люди прямо как нарожён пруд, ищут для себя какое-то страдание, — конечно, драму, — потому что нет драмы, о чём писать, да? — Или что играть. — Поэтому я столько раз встречаю тоже вот в судьбах талантливых людей, что ты думаешь: "Да у тебя же всё могло бы быть хорошо, куда ты что, что ты на эту гору-то прёшь, как у тебя вот рядом есть выбор". Нет, вот этот тебе будет голянище в Кутузу, в которых ты совершенно равнодушна. А она будет равнодушна к Гумелёву, который будет стреляться из неё. Короче, Гумелёв, конечно, был просто раздавлен этой информацией, что она, э, очередной раз пыталась покончить с собой. У него, конечно, не получалось. Вот как он задумает покончить с собой, а вот это чаще всего его накрывало во Франции. И каждый раз это как-то ээ странно кончалось. — А ну-ка. Ну, например, она вот ему отказала, он решил утопиться. Но топиться в сене, ну, что сеная это она такая уже, ну, там не очень чистая вода там, допустим, да. Ну, вообще, что ли не очень хорошо смотреть, конечно, лучше топиться вот в море — на лазурку, короче, рванул. Лучше в море. Ну, и он отправился пешком туда, в Нормандию, с тем, чтобы утопиться. Но он далеко не ушёл. Его приняли за бродягу, арестовали, продержали в тюрьме. Утопиться он не смог. Дальше, значит, немножко схлынуло. Так — когда вот она ему сказала, что вот она ему, — значит, у неё уже кто-то был. — Это как вторая жизнь Уви, когда он пытался постоянно уже верёвку вокруг себя и кто-то стучит, да, ё-моё, он снимает её, идёт, что опять залезает. — Ужасная жизнь. Так, — ну вот он уже понял, что тут нужно какой-нибудь выбрать-то вариант прямо повернее. Так — нет, он пробовал вены по пробовал вскрыть и что-то даже вскрыл, потерял сознание от вида крови и рука у него упала в воду, а там холодная вода. И в общем, а это же как раз холодная вода, кровотечение остановлено. Тогда он решил уже наверняка — настроение, — да. Думают, ну что продолжать? Ай, я сразу не будешь. Нуж какой-то перев опять попробовать. А не предложение можно сделать. Что там она скажет? — Угу. Ну и вот, значит, очередной раз, — самый верный способ. Нужно, чтобы несколько сразу было страховочных вариантов. — Так, — поэтому он купил цанистый калий и поехал специально в такое место, где прямо вот обрыв, — на всякий, слушай, была подстраховка снисом. Ну и да, ну тут уж, ну слушайте, ты цастой калий, обрыв, должно быть, всё хорошо. И вот он — кладёт на язык этот отцанистый калий — и то ли от вкуса, он вот этот тоже такой горький, противный, э, то ли от волнения, короче, он тоже теряет сознание и не приходит он в себя на краю этого обрыва упал он вот прямо на краешке, а, видимо, пока он вот туда ционист — падал, видимо, выпал. — Слушайте, а это вот очень интересная история. Я хочу понять, а это мы знаем только от Гумелёва, он же в одиночестве это делал. Я, честно говоря, поверите в версию, что циали выпал. Вы знаете, вот что он упал на отвида обрыва. Я могу, ну вот что, — я не могу поверить, что он мог. Вы понимаете, там самая главная борьба была, он, конечно, очень много работал на публику, безусловно, но главная борьба была с собой. — Он же действительно был совершенно невероятно отважен, невероятно смел. И самая борьба с собой, он бы себе этого не простил, — если бы это было не так. и враньё. У неё, кстати, тоже была осечка, — но она там по поводу сестры тоже вот она пыталась поститься и гвоздь выпал из — Но поскольку у неё была мама, которая не очень была приспособлена к быту, видимо, она тоже не очень соображала, что на гвозде не посттся. Никто её этому не научил. — Зна тоже, кстати, одержимость этого серебряного века. Они все всё время пытались покончить с собой безостановочно. Просто что не судьба там, где я была потрясена. Даже Максим Горький, который казался мне таким уже, пролетарский писатель, ну, который был, конечно, звездой своего времени, просто невероятный. — Модернист, всё-таки, Юль, он модернист совершенно, — но он пытался покончить с собой. Он просто лил себе лёгко, из-за этого потом болел. Это можно с ума сойти? Они все норовили обязательно пройти через этот этап. — Да, это было время. Время, когда, ну, он же недаром серебряный, а не золотой. Это такое ночной, это такой, э, лунный, это такой про смерть, это, в общем, про саморазрушение. Они не только что с собой пытались покончить, то, что они, в общем-то, в своей жизни делали. Любовь - это тоже была такой способ самоубийства для них. Ну, судя по тому, как это они всё устраивали. Поэтому, да, это, конечно, очень в духе времени, безусловно, но у него, у Гумелёва, это всё было в связи с Анной.

Иногда стремление сделать Новый год идеальным превращается для нас в бесконечные гонки. И к моменту наступления праздника мы оказываемся не весёлыми и счастливыми, а просто выбившимися из сил. Может быть, в этом году попробовать сделать подготовку не изматывающей, а спокойной и рациональной Cooper. Сервис доставки продуктов и товаров из множества магазинов и ресторанов поможет решить эту задачу. Он собрал в одном месте гипермаркеты и рестораны, чтобы вы могли легко сравнить ассортимент и выбрать нужные товары без утомительных поездок по всему городу и даже без переходов между приложениями. Здесь удобно сравнивать цены, проверять наличие товаров и находить самые интересные предложения. А ещё Cooper предлагает гибкие условия доставки. Плановая или экспресс, бесплатная доставка без минимального чека или при необходимости самовыз. В период подготовки к празднику такая гибкость помогает сохранить силы, время и бюджет, оставив место для самого важного, спокойной подготовки к Новому году. Кроме этого, сейчас вы можете получить скидку 50% на первый заказ по промокоду сама 50. Промокод действует до конца января. Cooper. Доставка супер.

Согласилась она выйти за него замуж сразу же, мгновенно после того, как она его увидела на сцене в кругу модных поэтов, читающих свои стихи. Согласись, любого мужчину, какая бы у него ни была форма головы, сильно украсят, когда он успешный поэт — на сцене со всем этим самым тоже цветом отечественной поэзии и совершенно равнее даже, в общем, лучше их, пишет стихи, читает их и ему апплодируют. Он становится модным, да, сразу он и ничего — как-то вроде, да, гораздо лучше смотрится. — Ну не знаю, может быть, я слишком, конечно, банально смотрю на вещи. Ну, я думаю, что нет. Я думаю, что ещё даже, может быть, в этом была и какой-то элемент расчёта, потому что, как я понимаю, в Париже он издавал э журнал Сириус, в котором, собственно, у неё и были опубликованы первые стихи. И это, мне кажется, тоже, ну, когда ты видишь дальше, что он выступает на сцене же, это тоже какая-то такая перспектива, ты можешь войти в этот круг тоже. Он звезда, он тебя за собой как-то вроде бы потащит. Поэтому мне кажется, что она почувствовала за этим ещё какой-то потенциал. Но в конце концов, он и добивался столько времени. Он стал даже и получше как-то к тому моменту. — Ещё стал бриться вот эти вот жидкие волосы, да, тоже стало не видно. — Ну, по-моему, тоже как-то в этот этап

уже их любовь яркая прошла, потому что у меня любимая история - это их так сказать медовый месяц после её, да, когда она познакомилась с художником. — Это моя любимая история просто, когда она сняла туфли, села в кафе, значит, на его место. приходят моделяне, смотрят, какая-то дама сидит, а это как разтаки во время их, так сказать, недели после её, да. И она вот так сняла туфли, а он ей подложил свой адрес — и да и написал: "Загляните ко мне". Подходит как раз-таки Гумелёв, говорит: "Тебя на секунду нельзя оставить, ты уже на ски флиртуешь". И она заглянула. Ну почему бы не заглянуть? Ээ, я так, я так была шокирована этим фактом, как бы недавно она ему сказала: "Да". И тут знакомство такое. — Я, например, слышала историю, ну, не слышала про туфли, но слышла, что с Мадельянь роман — был — не первый на следующий год, потому что когда они поженились, через полгода Гумелёв свалил в Осиню на полгода. И когда он вернулся, только он вернулся к Анечке, Анечка сказал: "А теперь я съезжу в Париж". И она была там одна. И там она познакомилась с моделение. — Нет, познакомилась она, видимо, всё-таки как раз, ну, насколько это было знакомство, мы не знаем, но какими-то словами перекинулась в во время медового месяца. Да. Романа ещё не было. — Ну, просто увидела, может быть, запомнила, может быть, перекинулись какими-то словами. Она потом почему вот возникла эта собственно версия, что в первое уже в медовый месяц у неё начался роман. Она пыталась писать уже в старости автобиографию. такого мужчины-то можно устоять на дельяне. А — и она написала, что он ей писал, что вот после того, как они познакомились во время медового месяца, вс всю зиму он якобы ей писал. Это как-то вот ну совершенно не только нет подтверждений, но и очень не похоже. Вот просто по всем обстоятельствам — а не похоже, что это правда. То ли она придумала, то ли она забыла. Она уже была сильно не молодая, может быть, тоже поэтическое воображение, но — скорее всего, да, скорее всерегре. — А, вернёмся к супружеству. Она сказала

да, и произошла удивительная свадьба — в маленьком селе под Киевом, — где не было никого, ни одного из розе, ни с той стороны, ни с другой стороны. Вы знаете, вот для этих людей серебряного века, а где как им ещё жениться? Вот другая прекрасная пара. Блог и Люба Менделеева. Угу. — А-а они же считали, что, ну, Блок считал, что когда он жет на налюбе Менделеева, свершится мистический брак по этой прекрасной дамы, вот этой вечной женственности, там вообще просто судьбы мира после этого венчания — изменится. Вот когда ты собираешься этим действиям, своим венчанием менять судьбы мира, ну куда ты пойдёшь венчаться? Нуже в какую-нибудь там такую, тебе нужно какую-нибудь церковь подходящую. Она должна быть заброшенная, пустынная. Она должна быть вот такая какая-то особенная. То, что не приехали родные - это, конечно, тоже удивительно. Вот это её какая-то бесприютность. Её родные не приехали, потому что они вообще все в разных местах жили уже как-то и без денег. И в общем действительно непонятно чего и как. А его родные, его мать рассердилась, что он женится так скоро после смерти отца, что он траур не выдерживает. — М. — Ну и, соответственно, действительно, они одни. Ну что ж, что ж. Она туда, по слухам, опять-таки, чуть ли не на электричке ехала она, и у неё в свёртке лежало подвенечная платье. — Ну, потому что ты же не будешь на электричке ехать в подвенечном платье одна. Это просто такая тащ таща свадьба. Всё, Ахмат Гумелёв такая, женщина в трамвае держит пакетики, потом приезжает, переодевается и как бы выходит замуж. Ни одной фотографии, ничего. Ну, конечно, кто же там сфотографирует, если они одни — тоже с каким уж она там настроением выходила замуж. С одной стороны, она писала своей этой подруге самой близкой, ну, которая, собственно, присутствовала при знакомстве прямо вот накануне свадьбы: "Еду в Киев, там птица моя, там, ты всё знаешь, еду в Киев, хуже некуда, смерти хочу". Ну, с другой стороны, это вообще её трагическое ощущение. Э вообще все, по-моему, свои отношения она затевала только с тем, чтобы получить из этого нужную ей трагедию, да. Угу. Но такое впечатление, что поженившись

вот как раз в Париже тоже, судя по её каким-то письмам, каким-то воспоминаниям, тоже очень трудно судить. Она, понимаете, для удивительно для поэта очень плохо писала. У неё, похоже, была просто аграфия. Она просто боялась. Не могла она ничего писать. Она же стихи не ручкой сочиняла, да? Она их потом записывала. — А просто потом записывала, — да, в голове. Ну это вообще как она стихи писала, это вообще совершенно удивительно. Вот ты действительно понимаешь, что это не человек делает. — Она начинала гудеть. То ли не понят, то ли это стон, то ли это какое-то пение, но она воспроизводит этот ритм. Это могло начаться вот в любой момент. И вот вспоминает просто свидетельница была одна знакомая, она говорит: "Вот она заснула и то ли она с ней говорит, то ли она поёт, то ли а что, но явно там есть какой-то ритм, она гудит вся как улей". Хм. Это что-нибуд любопытно какая связь с ритмом, потому что там этот самый, господи, Моцарт, который, играя в бильярд, записывал там музыку, то есть вот этот ритм, да, его вводил какой-то — Маяковский, который ходил, начинал ходить из угла в угол, из угла в угол или начинал ходить по улице, как бы ему нужно было это тоже это движение, ритм. Как любопытно, да? Вот Ахматова гудела. гудела при этом писать. Вот она ненавидела, то есть ей, ну, эта техническая штука, она уже сочинила стихотворение, она его записала, допустим, да. Но вот письмо написать, это для неё было прямо мука. — Угу. — Для неё это была невозможная совершенно задача. Она, кстати, ещё и писала с ошибками, была достаточно сильно неграмотная. Ну, потому что мало занимались, конечно, её тоже воспитанием, да, книг в доме было мало. Соответственно, по письмам трудно тоже судить, но по каким-то тоже можно заключить, что как раз вот эти недели медового месяца, они достаточно были ну они как душа в душу с Николаем, и она довольная ходила. Ну просто это, конечно, быстро всё быстро кончилось. — Слушайте, но как я понимаю, её ещё и семья Гумелёва не очень приняла. Ну, сначала мать вообще пыталась её Мать Гумелёва достаточно такая резкая женщина, критически настроенная потом к ней. Да, — он очень на неё похож, на самом деле. — Когда первый раз Анна уехала вот в Париж, дождалась действительно из Африки своего молодого мужа и поехала в Париж, то, в общем-то, даже Анна Ивановна ей не возражала. Она считала, что она как бы наказывает таким образом Колю, правильно делает. — Угу. Ну, потом, конечно, слушайте, у них такое всё время всё у них всё продумано у этих Гумелёвых. Они встают довольно рано, все вместе завтракают. У них какой-то порядок в доме, — традиции какие-то. — Традиции какие-то, да. А это ты сама по себе, — как её всё потом Анна Ивановна её прозвала египетская мумия. Она ещ е ещё худая такая, да, — жёсткая. — А тоже очень смешно. Она потом рассказывала, что про неё за глаза всё говорили. Египетская мумия, но, естественно, за глаза. А в нём приехал какой-то, ну, просто их сосед там, что там, земский какой-то тождитель, слышал краем уха: "Египетская мумия". Египетская мумия, ну, и как, видимо, не очень вдумывался. И сел, его посадили рядом с Ахматовой с каким-то ужином, и он не нашёл ничего лучшего, чем спросить: "Слушай, а вам не холодно здесь после Египта? " — Горбинка, нос с горбинкой. То есть она, пожалуй, никто не говорил о ней как какой-то вот красавице. Это все, ну, это было безумно интересно. Она выглядела, оторвать взгляд невозможно. И, конечно, безумно влюблялись. А поскольку время-то такое, ну, время такое

серебряный век, то, конечно, они с Гумелёвым начали изменять друг другу сразу. Ну, тут, слушайте, мы же пропустили, перескочили через целый период огромный тоже. Мы сказали, что Гумелёв так вот с умарл, да, что он хотел на ней жениться и, в общем, руки-то на себя накладывал, что она замуж не шла. Но параллельно у него истории были, дай бог, у Гумелёва это совершенно не мешало время такое. Он просто за неделю до того, как сделал ей последнее предложение, она согласилась. Он стрелялся с Волошиным из-за другой женщины, да, из-за черубина до Габриак. Тоже была безумная история. Там же — расскажите же нам её, потому что черубина - это, конечно, просто отдельный прекрасный у меня есть фотография. Это отдельно прекрасная просто легенда серебряного века. — Да. Ну, Гумилёв познакомился просто на лекцию, на его там он ещё лекции числа. Хорошо. А пришла ээ некрасивая, но, видимо, какая-то чем-то всё-таки цепляющая. Молодая ПТэтеса. Елизавета Дмитриевна познакомилась там с Гумелёвым. Гумелёв вспыхивал быстро. Ну вот просто какой-то хороший разговор интересный. В чём-то она показалась обаятельной. Она, конечно, была катастрофически некрасива. — Ну, я бы так не сказала. Ну, для вот здесь хорошая фотография, есть фотографии гораздо хуже. — А она учительница или нет? — Да, она была учительницей, начинающей поэтессой. Ну и вот, ну как-то всё равно разговор так пошёл, что вот зацепила, и он вспыхнул. Э предложил ей ехать в Крым к Волошину. Они приехали, а там такой волошин тоже он выглядит очень необычно выглядел. Он маленького роста, такой весь какой-то широкий, коренастый. И лицо Зевса, рода Зевса, — старей гигантская шевелюра, — да. И вот при этом он в каком ещё виде, в этом хитоне. Так всё тоже интересно. Ну, в общем, короче, ей понравился Волошин, и она вроде как с Гумелёвым Гумелёва отставила, сказала, что я останусь с Волошиным. — А почему она стала это после она стала черубиной Дубряк? — После, а дальше они с Волошином что придумали? Она поэт, у неё, в общем, хорошие стихи. И решили они послать эти стихи с Волошиным. Он редактировал, помогал ей. послали стихи в журнал Аполлон с тем, чтобы их просто опубликовали. — Это додуэли было — доду. Это вот история пока последовательно идёт. — Ну и редактор Маковский как-то невнимательно отнёсся к этим стихам, отверках. А Волошин считал, что хорошие стихи. Он их хорошо отредактировал, он до ума довёл. Ну хорошие стихи. И вот он тоже, значит, ах так ну тогда мы что-нибудь придумаем. И Волошин решил придумать целую легенду, что эти стихи якобы пишет некая испанка, которая молодая, прекрасная аристократка, ярая католичка, которую не выпускают из дома. Отец, э, и вообще она готовится в монастырь, а может быть она ещё смертельно больная, умирает. Но это, безусловно, очень красивая испанка по имени Черубина де Габриак. Вообще Габриак, как Гумлёв-то не сообразил, я не знаю. Он же когда с ней был, Волошинам показывал вот эти корни, такие высушенные вот морем просоленные корни, которые там называли габриаки. Он их вот он их собирал, у него была коллекция у воложбриаков. Да. — А — черубина догабриак надушенным на надушенной бумаге и вкладывая лепестки каких-нибудь роз в прекрасном конверте присылал эти стихи. Вот. Ну, тут сразу стихи понравились, — естественно. А потому что русское сердце, оно всегда неравнодушно к испанцам, к иностранцам. — Ну что там наша русская учительница пишет, это неинтересно. А вот черубинный догабриак, ну как бы разве можно устоять? — Да. Волошин был гением пиара, — да? Волошин придумал эту историю. — И дальше они все как с ума сошли в этом Аполлоне. Ну её же никто не видит. Они хотят, они всё пишут, мы хотим увидеть. Она начала звонить туда в редакцию, тоже томным голосом со всеми разговаривала. И вот они испан. Да нет, ну она как-то по-русски, ну это же как бы в России эта испанка живёт, её держит. Она просто си — на всё на все вопросы, — видимо. Да. Ну, в общем, короче, все влюбились безумно. Они там просто с ума сходили по этой черубине. Они её ни разу не видели. Все влюбились безумно. Особенно редактор Маковский просто вот всё воображали как тамана. Иногда в эту редакцию Аполлона приходил Волошин вместе с Элизаве Дмитриевой и говорил: "Так вот, да, она тоже испанка". Тоже она же вот со староиспанского переводят, тоже испанка. — Ну вот, значит, на них никакого внимания. Пока Алексей Толстой, ему на глаза не попались эти стихи черубина, он говорит: "Слушайте, ну это переделанный вариант стихов Елизаветы Дмитриевой, который я видел, читал там, когда в Кактыбиль заезжал. Это — Угу. — Ну, в общем, их рассекретили. У она встретилась с Маковским. Больше всего редактор Маковский, значит, был заведён. Он такой: "Дэнди". И она в него тоже влюбилась. А она уже ходила же туда. Она раз в неделю туда приходила, с этим Маковским, общалась. Он на неё никакого внимания. А потом она домой придёт, позвонит Нековский там, ну, — с ума сходит. Чебина в эту игру тоже совершенно погрузи. Она влюблена в Маковского. И вот Маковский, значит, давайте, мол, встретимся. Она ему совсем уже вот, ну, внешне абсолютно не понравилась. Ну, в общем, как бы на всё кончилась, конечно, плохо. Она уже была сломлена. У неё, кстати, при этом при всём жених был, ну, такой нормальный жених, не пони. — Ни поэтического круга, некто Васильев. Вот она потом и вышла за него замуж. От своего лица она писать — не могла. Какое-то время попробовала от мужского лица писать, тоже не пошло. Ну, в общем, так это всё и угасло. — А в каком промежутке Гумелёв из неё стрелялся? Вот дальше, значит, все объясняют, да, скандал с этой черубиной, что это Елизавета Дмитриева, что она, вообще-то, Макс Волошин с ней сошёлся, когда её Гумелёв туда привёз. Макс Волошин у Гумелёва его отнял. Все тоже это интересно. Все расспрашивают Гумелёва и якобы дальше мы не знаем. Из рассказа третьих лиц Гумелёв сказал, его спросили: "А что ты вот прямо серьёзно с ней? У тебя был серьёзный аромат, ты что вот, может быть, жениться на ней хотел? " А он высокомерно сказал: "На иротоманках не женится". — Ай-ай-ай. — И дошло до — Макса Балоши, — до Макса, до неё даже устроили какую-то очную ставку. Она его спрашивала при свидетелях: "Вы такое говорили". А он высокомерно молчал. На Волошину тоже. Они же все на него рассердились за эту мастификацию. Это что тут нам и сказали вообще в Аполлон его не пускать. — Любовь испортил всем. — Да. Вот. А он взял на какой-то как раз вот банкет пришёл под выпивший. В общем, ну и Гумелёв подошёл и пощёчину: "Ну что теперь уже делать? Ну надо стреляться. Стреляться, естественно, на чёрной речке. Где же ещё стреляться? В общем, все стрелялись".

— Когда Ахматова говорит, что я вышла замуж за Гумелёву, потому что он правильные слова подобрал, когда мне делал предложение, а он сказал, что я понял, Аня, что меня в жизни интересует только то, что имеет отношение к вам, но это сказал через несколько дней, поскольку он стрелялся с Волошином из-за черубины до Габряк. Ну как-то не складывается. Ну да, но слова подобрать, мне кажется, всё равно он мог, потому что стрелялся в них где-нибудь на чёрной речке. Вот это всё одного духа они были всё-таки люди. Но семейная жизнь не заладилась. — Вы знаете, сейчас нам кажется, что, ну, как она сама тоже, конечно, говорила там, ну, а про в каждый свой брак говорила, что это была катастрофа, а не брак. Ну, вообще, если посмотреть вот их брак с Гумелёвым, в чём его особенность, что они сразу стали друг другу изменять. — Вот и всё. Причём он удивился, что она даже раньше, ну, мы не знаем толком там с кем она, понимаете, он же уже, когда на ней женился, он издал её поэтический сборник. И Петербург сошёл с ума. — Россия сошла с ума от сборника вечер. — У. Угу. — Он ещё не так высоко оценивал. Ну, потому что это действительно ещё полудетские стихи, они ещё юношеские. — Цех поэтов издание. Вот. — Да. Но это было про вот эту несчастную любовь. и девушки. — Это вот там же она написала: "Муж хлестал меня какой-то там". — Да. Вот тоже у неё же воображение такое. Вот она замужем за Гумелёвым — и пишет такое. — Его знает вся Россия. И вдруг она все знают, что о на не — узорчатым вдвое сложенным ремнём. Стал меня узорчатым сложны сложеным ремнём. Отлично. Все что решили? — Что Гумелёв абьюзер. — Угу. — Ну он ненавидел это. Ну, конечно, ненавидел. И она сразу стала вот это чисто, понимаете, её вот этот лирический герой, он вообще-то никак не спрягается вот так напрямую ни с кем из реальных. Ну вот она ещё реально-то может не изменила, а вот уже она пишется измены. Сероглазый король там вот это вот как она — умер сегодня, да? — Да это же вообще тоже стихи почитайте вот кто не читал, потому что боль, — да, как она про этого сероглазого короля. То есть, ну, как бы смысл такой, что муж пришёл откуда-то с работы, вот, и сказал, что умер сегодня сыроглазый король, там королева посидела в одночасие, и он такой молодой. Вот он ушёл на работу, а я вот, значит, сейчас дочку свою разбужу, все в серые глазки её загляну. Мне кажется, очень мало кто задумывается, а почему он умер-то? Он — такой молодой, да, его просто нашли под деревом, что он умер такой молодой под дерево. — Не знаю, кстати, не задумывалась. Да, может про мне всё время кажется, что муж-то его и убил. — Муж, может быть, кстати говоря, может про муж там вроде бы про него очень мало про этого мужа, но он совершенно зловещая фигура. — Он приходит и сообщает язык, да, — да, и куда-то тоже, значит, там топор на точил пошёл. — Ну, короче, на топор. Ну, то есть, короче говоря, измена входит, ну, такой составной частью в её мира, да, — творчества. — И тут же они начинают правду изметь. Тем

более, что все сходят с ума по ней. Они ходят в эту бродячую собаку, этот подвал, где все поэты собираются. Смотри, собираются вот была марха такая у этого знаменитого клуба Бродячая собака. Вот так вот всё. Так они там сидели внутри вот таких вот. — Они там же тут они ещё просто сидят и в общем, да. А там же происходило бог знает что. — Шалман. — Тамар Корсавина там танцевала на зеркале номер в постановке Фокина. Вот на зеркале Маяковский в позе. — Там можно было как-то можно было танцевать. Я сейчас смотрю на этот потолок там. Не прыгать на, ну, на зеркале, видимо, можно так скользить. Маяковский в позе гладиатора, в какой-то там полосатой кофте лежит на огромном барабане. И когда кто-то из знакомых заходит, он бьёт в этот барабан и опять вот так ложится там. В общем, короче, очень, конечно, интересно всё. — Изголялись, как могли. — Вот это вечеринки, наверное, — да. Ну, естественно, у неё, ну, масса поклонников. И Кумелёв тоже ни в чём себе не отказывает. Но я вам скажу, что, по-моему, эта семья была самой нормальной в их окружении. Самый нормальный брак был у Гумелёва и Ахматовой. Они, да, дали друг другу свободу, да, они как бы, в принципе, договорились, но не афишировали эти измены. И, в общем-то, ну, слушайте, двое в браке, муж и жена, ребёнок родился. Ну, на фоне их знакомых это какой-то, не знаю, просто зашкаливающий консерватизм, — потому что вы посмотрите, что вокруг. Ну ладно. Вот Мерешковский, у нас есть очень яркая как бы такой тройственный союз. Мерюшковский кипиус, муж и жена поэты. И чтобы, значит, у них там целая концепция, церковь, значит, третьего завета, всё должно быть по три. Значит, браке тоже должно быть трое. Поэтому, а, они зовут ещё — Дмитри — другой ориентации значит философова. Э, и вот должно быть в браке трое: муж-жена, значит, муж геросексуальный, ещё один, значит, мужчина гомосексуальный и женщина бисексуальная. Вот тогда вот хороший брак. Посмотрим. Вячеслав Иванов другой властитель Дум. Действительно властитель Дум. Все в эту башню Вячеслава Иванова ходит. Он живёт там с Лидией, со своей женой Лидией Зиноевой Анибал. А в какой-то момент Макс Волошин ещё до тти Черубины, он ещё был женат, безумно любил эту свою жену. И приводит он эту свою прекрасную жену. А Вячеслав Иванов, он так тонко чувствует поэзию, он такой интересный. Она влюбляется в этого Вячеслава Иванова. Жена Волошина Маргарита. Тогда жена Вячеслава Иванова подходит к этой Маргарите, говорит: "Ты уйдёшь, значит, образуется пустота, оставайся с нами, будем жить втроём". Тут родственники, понимаете, это-то была из купеческой семьи, они достаточно богатые. Родственники узнали, значит, просто её похитили, посадили под замок и продержали несколько недель, не выпуская, чтобы это охлануло. А когда она всё-таки из-под замка-то выбралась и побежала сразу прямком туда в башню к Вячеславу Иванову, оказалось, что её место занято. Кем? дочерью этой Зеновьевой Анибал стали жить втроём. Боже. — И вот эти поэты серебряного века, они вот в этом в этой атмосфере тоже вот, ну, Российская империя на излёте, ээ, реакция после революции идёт вот совершенная какая-то несвобода, а тут у нас Фрейд, какие-то научные эти самые открытия. Начинается XX век, который, понятно, вообще тут вот бог знает, что философии, из которой следует, что грядут катастрофы, они у них у всех предчувствие этой катастрофы. Ну, в общем, это всё очень сложный клубок.

— Так, ну вот, тем не менее вот это вот у нас прекрасная семья и есть ребёнок Лёвушка, который в основном на руках у бабушки. Угу. — У мамы. А, — да, у мамы Гумелёва. — Николая Гумелёва. Что заметим? Обычно всё-таки как-то мамы — с роной стороны принимают участие. Какие мамы? Там-то мама в своём мире, о чём-то непонятно о чём думает. А тут мама Анна Ивановна полностью сосредоточена на была на сыне, потом, естественно, на внуке. Поэтому, конечно, они в Петербурге, там у них бродячая собака, они каждый э по-своему живут. Конечно, первые 4 года они всё-таки хоть и изменяли друг другу, но всё-таки ещё были э семьёй. — Угу. — Ну а через 4 года как-то это на нет стало сходить. У него э свои, ну, слушайте, у него ребёнок от тоже одной из возлюбленных довольно быстро после Лёвушки тродился. — От Ольги Высоцкой, артистки тоже театра Мерхольда. Вот его звали как-то — Арест. Орест Высоцкий, да. Но это вот сын Гумелёва. — Вот тоже интересно, если смотреть вот как вот он же всё время ещё уезжал Гумелёв очередной раз в Африку, в Африку. И вот если смотреть, что он пишет, вот как он пишет жене, насколько это тёплые письма человеческие, Анечка, там всё вот его интересует, что там, как она, да? То вот и тут же он писал своим любовницам, там совсем другие письма. Целую ручку, пришлите адрес, куда вам прислать шкуру леопарда. Он вообще очень любил такие, — как он говорил: "Я не люблю розы, я люблю родадендрон". Всё такое. Это красиво. Да. — Да. Ну, тут ещё революция же случилась в

этот момент. Гумелёв во Франции просто с русским корпусом тоже она чувствует себя как-то в этот момент точно хочется кому-то прислониться. В жизни её появляется э ещё один мужчина, которого, кстати, ей разрекламировал сам Гумелёв. — Ей, да. Э и он и, собственно, её окружение всё время говорило: "Египтянин, египтянин". Но это так вот. — А она египетская мумия. Они друг другу подошли. Это был такой, собственно, исследователь, исследователь культуры, э, действительно древних культур и вавилонской, сирийской, и египетской, в том числе специалист по клинописи там. — Ну, в общем, — такой вот человек, погружённый полностью в давнюю-давнюю историю. Ну, Владимир, давайте его всё-таки называть, Казимирович Шилейка, он Ульдемар. Она понимала, что тут будет всё тяжело, как она говорила. Я чувствовала себя такой тёмной, я хотела ощущения, сама к нему пошла. Он очень практически как монастырь. Она к нему идёт, потому что Шелейка весь в своих этих табличках ассирийских он безумно был ревнив. И в том числе и к стихам. Он не хотел, чтобы она писала стихи. Он хотел, чтобы она вот ему сидел переводила с этих сирийских там языков, — записывала. Да. Записывала. Конечно, он переводил. — У него что-то то ли 30 он знал, то ли 60 языков. И потом сжигал, по-моему, что-то — сжигал её, да, какие стихи самовар растапливал. Он язвительный, он желчный. Он говорил: — "Аня поразительно умеет совмещать неприятное с бесполезным". И был ревним. Насчёт того, что правда вот я так сейчас сказала, уверена, что он был безумно ревнивый, это как бы интерпретация тоже Ахматовой, что он её там запирал, что он её безумно ревновал. Ну, ну так просто такая деталь. Можно ли назвать безумно ревнивым человеком, который живёт с женщиной? которые, значит, вот его определили в больничку. Ну, там у него и шас был, вообще больной был достаточно. А что делает она? Она уходит жить вот Ольги Глебовой Судейкиной, которая к этому моменту ожила уже с композитором Артуром Улу. И туда третий приходит Ахматова и какое-то время с ними живёт, пока её шлейка, значит, безумный ревнивец, да, — выйдя из больницы, — да, дальше он — приходит, берёт за руку и говорит: "Пошли домой". Ну, в общем, конечно, он там пытался её запирать, а она же такая гибкая, как-то она там пролезала всюду, в общем, щёлочку уходил. При этом у неё уже завязались отношения ещё там с одним режиссёром параллельно. Ну, то есть как бы Да, она, конечно, пишет, что там муж палач от домаго тюрьма, да, но она, когда надо, она как-то из этой тюрьмы — легко выскальзывает. Слушайте, а изначально она как-то за него зацепилась. Есть в этом какой-то аспект такой, что раз это была уже революция и, наверное, так сказать, в бытовом смысле было довольно сложно жить, что она как-то за него зацепилась просто как за некую такую стену, чтобы, ну, вот был вот вроде быть при мужчине. — Наверно, наверное, она всегда бытовой аспект был. Каждый её мужчина спасал её от какого-то совершенного этого бездумия. Но, вы знаете, всё-таки она их выбирала по принципу: кто её научит. У неё же образование не очень хорошее было изначально, а под конец жизни она была невероятно эрудированным человеком. — И вот как она даже что-то говорила, чтоум женщины измеряется количеством её любовников. Это ведь странное утверждение. Нуш количеством. Но если учесть, что у неё они все, какого они были качества интеллектуального, а у неё просто других не было, — ну других просто не было, тоже можем понять эту максимуму. Угу. Ну и, соответственно, в конце концов, шлейка, она тоже расходится. А он ещё то в Москве живёт, у него в Москве работа. Вообще, кстати, очень интересно, фонтанный дом, где она прожила очень большую часть жизни, да, и там сейчас в музее замечательно, она сначала пришла именно Кшелейка, потому что он был преподавателем у Шереметьевых, преподавателем детей. И когда уже революция Шереметьева самого тут, ну, как бы отобрали дом, а преподавателю оставили его помещение.

— А вот у меня вопрос к вам есть по пути. А у Анны Андреевны, а значит, есть ещё одна тема. Кроме того, что она жертва и муж её хлестал, значит, узорством двое удвое сложным ремнём. И эта тема проходит через её молодость. Есть ещё одна тема, которая сохраняется с ней практически до конца её дней. Это её бездомность. Я не понимаю, как это могло случиться, потому что у меня впечатление иногда, что в какие-то отношения она заходила просто для того, чтобы, ну, типа, было где жить. И я не, я думаю, ну было тяжёлое время, советское революция, но я не про одного больше человека такой истории, такой биографии. Что просто тут, ну, нету квартиры, ну, не, ну нет ни комнаты, ни угла. Ну, вот она всё время у кого-то в приживалах. — Ну, смотрите, кстати, очень интересно по этому поводу Шелейка сказал, э, тоже говорит, ну, вообще любил собак Шлейка. Так, — они подобрали в какой-то момент с Ахматова и Синбернара тоже тебя потом ухаживали. Он говорил: "Я никогда не мог пройти мимо бродячей собаки, не дав ей приюта". Именно так у меня дома появилась и Аня. — Приятно. — А, конечно, после революции жилищный кризис-то у многих, но у неё была, вот как ей не нужны были счастливые отношения, так и дом ей был не нужен. Ну опять, она чем будет писать? Ну и вот сначала она в фонтанном доме с Шелейка в южном флигеле. Вот она с ним расстаётся. Ну как расстаётся? Она пишет это раньше, чем она с ним рассталась. Она ещё с ним совсем не рассталась. — Предчувствие расставания. — Да буд же проклят. Ни тоном, не взглядом окаянной души не коснусь, но клянусь тебя ангельским садом, чудотворной иконой клянусь, и ночей наших пламенным чадам я к тебе никогда не вернусь. Она пишет ещё за год до того, как она ушла. Но даже когда она ушла, она же всё равно нет-нет. Да и там — заглянет. Угу. — И приходила, оставалась там, жила. У него он уехал в Москву, у неё был ключ от его квартиры, а — она говорит: "Я пока поживу". — Ну следующий муж Пунин под явно точно вот знал, что всё равно шлейка у неё нет дотлеют эти и романтические отношения. Поэтому то, что написано в стихах и то, что было в жизни, это — как говорят в Одессе, в которой она родилась, две большие разницы. — Но тем не менее брошенная, она себя провозглашает вхах и всё время, да, и до конца своих дней. Меж тем я бы

хотела затронуть уже сейчас чуть-чуть, что в реальности брошеным был мальчик Лёва. — Почему это тоже относилось, как бы сказать, к духу времени или это была личная особенность Анны Андреевны? Потому что, значит, воспитывался он бабушкой. А мама наезжала очень редко, жил Лёва там до 14 лет, а прежде чем Анна Андреевна его забрала, и неизвестно, хорошо ли это было, что она его забрала. И даже деньги какие-то, которые она должна была высылать, как бы бабушке, тоже были крайне, конечно, время. Слушайте, они в каком-то ведь смысле немножко все в этот серебряный век чуть-чуть воспроизводили то, что до них делали, но просто совсем в других кругах и не настолько явно. Ну, в смысле, всё было закры. аристократический круг Великокняжеский. — Ну, там тоже сплошные эти самые какие-то блерин, любовница, адльтеры там и дети, в общем-то, на, ну, просто переложено там, допустим, не на бабушек, а на каких-нибудн там. — Вот тут они просто ещё более яростно это всё произ Ну какие тут дети? Ты всё время больна, она действительно слабые, лёгкие. Ну, все, все три сестры умерли от туберкулёза. У неё всё время его то ли подозревали, то ли действительно находили. Угу. — Ну, судя по тому, что она одна из них так долго прожила, значит всё-таки у неё не так всё было дожила, скажем так, да, антибиотиков хотя бы. Ну, кто тебе вот откуда у тебя деньги-то в каком-ниуд, не знаю, двадцатом году, двать первом, двадцать втором? Голод, голод в Петербурге. Ну что, вот её в какой-то момент ей, конечно, дали, то ей давали какую-то, ну, она устроится в библиотеку, она там какие-то мизерные деньги получает, от продуктовые карточки, то, значит, дали только мешок селёдки и всё. Ну, конечно, я понимаю, что селёдка - это слово двадцатых годов самое главное. Они все суп селёдочный, они все всё время ели эту селёдку. Но кроме селёдки, может быть, ещё чего-то нужно было. И тогда ей пришлось идти, тоже не шелейка же пойдёт со своим шасом и со своими этими клинописью торговать селёдкой. Вот она встала где-то с мешком стоит, эту селёдку продаёт. То есть так специально отошла, чтобы не очень ассоциироваться с этой селёдкой. А кто-то её же узнают, её же все знают по портретам. Быт-то какой страшный в Петрограде. Она могла туда поехать, это другое дело. Про деньги ладно, понятно. Но — а деньги она раздавала все, все тут же, тут же раздавала. — Но почему она не приезжала к ма — Почему не приезжала к мальчику тоже? А потому что нет. Ну слушайте, тут можно сколько угодно находить объяснений. Можно её оправдывать, можно её обвинять, мы не знаем, что у неё в голове, но остаётся факт. Остаётся фактом. Это не было существенной — частью жизни. Поэтому там как: "Спи, мой тихий, спи, мой мальчик, я дурная мать". Она никогда не пыталась оправдываться. Она знала, что она дурная мать. — Угу. — И к тому же она знала, что вот тут она такая, значит, тут у неё какой-то действительно хор мужиков, за ней там целый хоровод, да? А тут он там он сидит себе слепнёва с бабушкой. Бабушка накормит, никаких тебе этих посторонних мужиков целыми вереницами не будет. Она знала, что там всё хорошо. А Гумелёв прямо хороший был отец. Да, кстати, так Лёвушка-то и считал, что да, отец-то у меня. Во, вот отец. А что отец его там, — ну, пару раз в жизни видел там. А потом, кстати, насчёт того, как Гумелёв отец как следующее, у него жена уже тоже Анна, естественно, как же ещё могли звать, — да, жену Гумелёва. Вот, значит, он её тоже пытался вот по такой же схеме, пусть она там за городом с ребёнком сидит, а у меня тут будет любовница, жизнь, а та возьми, да и приедь в Петроград, а жить-то негде. И ребёночка мешает. И Гумилёв не совершенно голубом глазу ребёночка в приют. — Свою дочку, — да. Ну да, поживёт в приюте. Ну что у нас тут, видите, как тоже вот мы у нас тут поэтические вечера, да, сложная такая жизнь. И что там они могли воспитать? Как она вообще могла с каким-нибудь ребёнком жить, если ей деньги попадали в руки? Она тут же всё раздавала: еду, деньги, всё вот ей нужно было раздать всем на свете. Все знали, ей бесполезно что-то дарить, что-то давать. Она это раздаст тут же, там дня не удержится. Причём она отдавала вот голодное время ей какой-то сахар принесли. Вот кулёк сахара, там просто голод. Вот действительно вопрос о выживании. И какой-то, значит, при этом есть соседские дети, и она отдаёт не то, чтобы несколько кусков сахара, не то чтобы большую часть сахара. Она отдаёт весь кулёк, не оставляя себе ни одного куска. Ну что хорошего было бы у Лёва, если бы он жил с ней? Лучше с бабушкой Инной Ивановной, у которой другой подход к жизни. — У. Угу.

— Ну что тогда про Понина, как он появился в её жизни? — А, да. появился довольно рано, ещё во времена бродячей собаки до революции. Он тоже был одним из её поклонников, который, кстати, сразу она произвела на него такое впечатление, он в дневнике записал. — Николай Пунин очень такой значимый персонаж этого времени для Петербурга, — да? Искусствовет великолепный. — Угу. — Записал в дневнике ещё, что вот я на неё смотрю, она странная, она худая, она стройная, она бессмертная, она мистическая. Ну, ээ просто она ему нравилась, да. Ну вот. — Угу. с мистической Анно. — А в двадцатые годы ещё вот Шелейка-то, она ещё оставалась женой Шелейко. И вот ужасно ревнивый муж, какой-то странный Шелейка что-то ревнует её и мучает. А у неё в этот момент одновременно, значит, Роман Лурье есть режиссёр Цимирман появился Пунин. А Пунин неподалёку в другом крыле фонтанного дома. Там сейчас как раз музей в Петербурге. — Они прямо к этому моменту уехали. Они уже мраморно были, но всё равно. А, да, он в другом крыле фонтанного дома живёт. Ну, это просто чек их круга. Это прекрасный искусствовет, очередной умник, у которого она опять могла научиться. Она у него столько взяла. Она же потом великолепно знала живопись, она великолепно знала архитектуру. — Угу. — Она водила по Петербургу вот что был экскурсовод. — А у Николая Понина есть такая маленькая деталь, есть жена. — Ну, естественно, они все были женатые, да. — Тоже все рядом. — Тоже Анна за полички Галя. Да, почему ты гово, она — прекрасная, милая женщина такая очень — и вообще она врач скропомощник там. — Так, поэтому ей всё это не очень близко. Он, конечно, и до Ахматова изменял во всё. Она мучилась. Это значит жена тоже. Ну, тут ещё в его жизни Ахматова появляется. Какое-то время они встречаются ужасно трогательно у них. Они друг другу, вот при её аграфе, она вроде не любит писать, а вот тут у них была такая записная книжечка, они не говорили что-то друг другу, обменивались репликами письменно. И вот тоже, значит, Ахматова, видимо, ожидала, что он к ней уйдёт. В этот момент у неё была какая-то собственная, значит, я от библиотеке дали там квартиру. Ну, не квартиру, конечно, комнату такую. Квартиру, комнату. Ей, да, была своя комната, да. Ком. — Вот. И она, видимо, ожидала, что, может быть, он уйдёт к ней. И вот тоже запись в этой такой переговор на этой книжечке, что она его всё котеей называла. Она записывает. Котий сказал, что так прикипел к фонтанному дому, что ни на что в скобочках, то есть на меня его не променяет. Точка олень. — Он пишет: "Не говорил такого". Точка, коти мальчик. Вот они — обменивались. Вот. Ну, в конце концов, значит, — это смешно, — слушайте. Но так, короче говоря, дело кончилось тем, что в эту комнатку он мне пришёл, прикипил. Он такие, она была парова, что он прикипел фонтаннудану. — Да. И он она сначала просто туда приходила, просто приходила, а потом ту а вот эта несчастная женщина, — а несчастная женщина стала брать ночные дежурства. Она до этого днём работала, а тут стала ночью работать в своей больничке, чтобы не видеть этого, не слышать и так далее. — Вот. При этом Ахматова занималась там с дочкой. У него же дочка была, естественно, — Угу. — У Пунина и у Анны Евгеньевна, дочка была Ирина. Ну и Ахматова занималась с ней там французским языком, с этой дочкой гораздо больше занималась, чем с Лёвушкой — занималась в жизни, — чем виделась. Во се Лёшко — и виделась, да. Ну, в общем, короче, они живут странно. Она приходит жить уже окончательно фонтанный дом и тоже: "А куда деваться? Квартирный кризис. Куда даже хотела бы Анна Евгенина куда-то уйти? — Отдала бы она ей свою комнатку при библиотеке? — Вот не знаю, как. Но тем не менее говорили, что нет другого выхода. Вот все вместе и живём. — Угу. — И все вместе и жили. Что там при этом, кто чувствовал? Ну, опять-таки круг такой.

такой. — Было у них две комнаты, как я понимаю, в этом фонтанном доме. — Ну, даже больше. Ну, была комната, где, э, жила сначала Анна, а ещё какое-то время Пунин с женой, Николай Николаевич, жил со своей женой в другую комнату. Потом он свои вещички перенёс в ту комнату, где Ахматова. была ещё там у него даже, ну, это маленькая, конечно, комната, совсем маленькая, где он фотографией занимался, он же фотограф. — Ну, в общем, как-то так и проживали. В 16 лет приехал Лев. Он уже вот совсем непосредственно перед университетом нужно было в хорошую гимназии поучиться. Льва положили в коридоре на сундуке, там он и спал. Ну, конечно, Пунин его не взлюбил. Во-первых, как ему казалось, что сын забирает часть внимания матери, а всё внимание её должно принадлежать ему. Во-вторых, э всё-таки тоже немножко опасно. Он же сын расстрелянного. Гумелёва-то расстреляли. — Угу. — А по обвинению в контрреволюционном загу. — Это было 100 лет тому назад. — Ну, прошло время, а всё равно оно за там не мягчело же режим-то. Не мягче. — Нет, это правда. В результате Лев и будет сидеть как сы Гумилёванин будет сидеть тоже сосед. Просто — я должна сказать, я был Вы не были в фонтанном доме Коте? — Нет, нет. Ну я понимаю, да. Рядом там бы в этом музее и, конечно, должна сказать всё, я слышала все эти истории про этот, значит, сундук, на котором спал Лёва в коридоре. Но когда ты это видишь своими глазами, — впечатляет. Это просто убивает, пото что это общий коридор, очень узенький, через который все соседи ходят там на кухню, в ванную, в туалет. Стоит довольно небольшой сундук. Понимаешь, Лёва, какой бы он ни был роста, но для юношек, которым он подъехал, это было, ну, не по росту. Напротив комнаты, в которой твоя мама живёт с каким-то, значит, чужим мужиком. Ну, это как-то — и не просто чужим, если бы просто чужим мужиком. Ужас в том, что Пунин же у нас искусствовед. И вот эти споры о том, как поэзия должна быть, вот она должна быть полностью новой, пролетарская или она должна быть старая. И Пунин пишет статью в тот момент, когда Гумелёву год не печатали, а потом он всё-таки стал тоже, ну, вошёл в этот союз петербургских поэтов, даже в какой-то момент возглавил. Но это ещё был вот такой пограничный, чем ещё кончится, будут печатать, не будут. И Пунин пишет статью, что вообще воздух был чистый год. Не печатались эти ужасные вот как бы поэты, которых давно пора забыть, их время прошло. Слава богу, Гумелёва целый год не печат. Конкретно про Гумелёва. Вот это всё-таки контрреволюция, она так и лезет, так и лезет со всех щелей. Да. — Вот это она с таким живёт человеком, который про твоего отца. — Она на это реагировала вообще. — Ну в этот момент они не общались с Она потом уже с Пуниным сошлась. Ну там, слушайте, тоже литературные споры-то были. Дай бог ей самой доставалось. В этот момент её можно очень мало печатают. Даже вроде поманят, что будут печатать, но не печатают. Она уже занимается переводами, она уже изучают. Это уже тридцатом — уже в двадцатых её перестали нормально. Но там сначала просто никто ничего не печатал, вромаги не было. — То есть фактически вот эта слава восходящая, которая с ней была, её революции снесло. — Да. Дальше, конечно, она всё равно писала стихи. Пришелейка не писала, не могла. Она ещё от Шелейка ушла, потому что не давал ей писать стихи. — Ну и сжигал те, которые она Нет, да и напишет. Да, он их в самовар — в самоварке для розыга. Так. Тут она уже начала писать. Там же ещё была у неё огромная любовь. Борис этот Ананреп, вот он вы просто, конечно, из неё такую выжег из крового страстя. Он уехал за границу, и она вот всё там по нему страдала. Вот цикл Белая ста это к нему. — Угу. — Ну она писала их просто, как правило, уже её практически не печатают. Она зарабатывает переводами и ээ статьями о Пушкине. Она стала замечательным пушкинистом. Ну ещё и Пунин её наму. — Вот. Ну, в общем, этот несчастный Лёва вот в этой ситуации. И она ещё к нему он видит, что корень к этой она гораздо больше вот так внимания и ещё пуниго куском прикает всё время. Вот это совершенно нормальная ситуация. Они сидят за столом и вдруг речь заходит о бездельниках. Она же Ахматова что зарабатывала? У неё сначала пенсия была, потом у что-то зарабатывала, потом пенсию отняли, потом пенсию дали. Ну, как только у неё были деньги, она где-то 2/3ре отдавала Пунину как бы на квартиру, типа вот в общий котёл проживание. — За проживание. — А потому что ещё вот знаете, что ходили

Анна Аренст по-прежнему проживает вместе с ними. И вот что меня ещё тоже, я помню, какой-то лекции я слушала, потрясло, что поскольку Анна Андреевна Ахматова не сильно приспособлена к быту, то вот эта прекрасная женщина ухитрялась ещё, а, но, собственно говоря, всю вот это странное семейство, — а содержать в смысле того, что бытовую — в какой-то момент у неё когда-то, — что она готовила, продукты покупала, потому что Анна Андреевна, ну, просто полностью, ну, — ну, что-то давала, конечно, что-то давала Ахматова, ну, если опять-таки не раздаст, с неё брали деньги. Вот, — вот, наверное, это был её единственный вклад, потому что она как, — конечно, нет, но она не знала — приготовить обед она не могла. Соответственно, это несчастная женщина, работающая ночами на скорой помощи, она ещё готовила и на неё тоже. — Ну, ну это все, слушайте, вот когда вы говорите любила, как к ней относилась мать Гумелёва. Ну, как вот говорю, они все рано там утром встанут, всё вот у них правильно, а это до полночи спит, до полдня спит. Она такая, — то есть она как-то не знала об это и не пыталась даже познать, — знала, что мать у неё не знала, как плиту зажечь, что она зажечь. Вот она, к ней кто-нибудь придёт, там Чуковский Корней, он же критик был тогда изначально. Вот говорит, что у вас вроде бы светлый день, да, у вас свеча горит. Он говорит: "Ну, а как я ещё буду папиросу зажигать, мол, как вот свечу с утра зажжёт, да? " Ну, в общем, конечно, они совершенно вне быта, но попрекать они её этим попрекали, а тут что лев второй род. И вот, значит, там заведут так испод речь о бездельниках и, значит, о дармоедах. — Ужасные люди, — да. И сразу же вот это просто были свидетели, говорит, сразу выпрямились оба. Вот было видно, как обиженная Ахматова и, значит, сын её Гумелёв, они уже сидят, какая-то невидимая мить вот этой обиды, вот этого, этой гордости задетой. Могли напрямую сказать: "Ты масло тебе не клади, масло для Ирочки или там поменьше мяса-то бери". Вот это вот постоянно, это постоянно — кошмар, — как он из тюрьмы-то вышел. Оба они были, естественно, в заключении, но Пунин вернулся опять на работу, а Гумелёва не берут опять в университет. Ну, сын врага народа, вот отсидевший, да, и он опять бродит, он не может найти себе место. Пытается прийти к матери, чтобы, ну, пообедать. А Пунин говорит: "Зачем ты его привела? Я не встояни тут, вообще-то, прокормить весь город". Ну как это можно терпеть, чтобы твоему ребёнку говорили, как бы ты масло не бери, это для Ира, — это даже не она как-то сильно вспоминала, а она больше вспоминала другие унижения, что, мол, когда ко мне приходили там гости и кто-то вот заведёт речь о моей поэзии, а тут вот Николай Николаевич сразу же говорит: "Аня, иди на кухню селёдку почисти". Или там кто-то тоже пришёл поговорить о моей поэзии. Он ворвался, говорит: "Вы, Анна Андреевна, поэт местного царскосельского значения". Вот она это вспоминала. Такие унижения. — Сколько лет она с ним прожила в результате? — Слушайте, как считать? Потому что — лет 14, по-моему. — Значит, от 13 до 17 лет. С какого момента считаете и каким закончить? Потому что закончилось у них как бы их, как она считает, брак тем, что она в конце концов сказала: "Так, а давайте-ка Анна Евгеньевна, ну вот этой вот жене его, да, с новыми вещичками, снова комнатами поменяемся". И мы начали переносить вещички. И как бы опять Анна Евгеньевна заехала к нему, а Ахматова заехала в отдельную комнату. Как бы бракончилось, но они же продолжили ещё долго достаточно жить в одной квартире. — Вот вопрос выбора всё-таки встаёт перед нами остро. У тебя есть своё чувство собственного достоинства, ты обижаешься и так далее, но тебе на протяжении этих 14 лет лупят как бы по башке. Ты может и изменяешь и так далее, но тебе говорят: "Ты иди слёдку почисти ребёнка не приводи, я не могу всех как бы здесь прокормить". И ты это терпишь. — Угу. И как правило, да, уйти сложно, — но я мне за Льва обидно. Невероятно. — Лев - это трагическая. Давайте расскажем

всё-таки вот несчастный пацан как бы 18, ну там, я не знаю, сколько ему, шестнадцатый вот он приехал, чтобы получить какую-то корочку, что значит, ну в университет поступить, он и поступил в университет. Он поступил в университет и на втором курсе был арестован. — Был арестован. Он врага народа. Что тут сделаешь? С одной стороны, мама тоже, в общем, такая. А он был как обрелён, как сын народа или ему что-то пытались? Поначалу ему, конечно, терроризм какой-то пытались престать. Причём очень интересно, это в тридцать пятом, когда его арестовали, это был второй арест. Первый совсем короткий был такой, в общем-то, лёгкий, лёгким испугом оделся. А вот тридцать пятый уже такой серьёзный арест. И в общем-то ему шили, ну, как бы он даже подписал показания, что, значит, как сын врага народа, да, и всё затаил злобу на советскую власть. И моя мать требовала, что я был настоящим сыном Гумелёва и чтобы, значит, я боролся с советской властью, она меня подстрекала к убийству Жданова. — Да ладно, а как же она тогда избежала ареста? — Она должна была быть. Она была бы арестована, если бы она не металась бы, чтобы ему помочь. Она же помчалась в Москву, чтобы о нём хлопотать, и всех подняла на ноги всех знакомых. И Булгакова ей посоветовали от руки написать письмо Сталину, — в котором она как бы поручилась за Илева была арестован, и Пунин был арестован, оба были арестованы. Ну и она написала такое, значит, проникновенное письмо, что я за них ручаюсь, ничего они не злоумышляли, а у меня два самых близких человека. Отпустите, мол, и Сталин дал резолюцию отпустить. А как раз в этот момент уже, в принципе, готовились документы на её арест, а тут уже ничего не сделаешь, да? Ну, отпустить, значит, отпустить, всё остальное как бы заступился тогда. Но это было ещё, к сожалению, не конец. Кстати, тоже вот насчёт Бедный Лёва. Слушайте, опять-таки, я не знаю, я боюсь, что это будет звучать, как будто я её как-то осуждаю. Не хочу я вообще её совершенно судить, не оправдывать, не осуждать ничего. Это просто вот как бы ну человек своего времени. Когда отпустили и Льва, и Пунина вместе отпустили. И она женщине, которая была до этого когда-то давно любовницей Николая Гумелёва, а потом влюбилась в Льва, ну, сильно, его старше, там на 9 лет, Мегерштейн, и она набирает это Эйми Герштейн. Он дома, он дома. Та говорит: "Кто? " Ну, Николай Николаевич Унин. Она говорит: "Алёва". Ну, Лёва тоже. Просто это всё какой-то невероятный клубок вот этих страстей. Конечно, Лев

ужасно мать кори, но он же не видел, как на самом деле она его начинала любить льва сильно любить, когда он был в серьёзной беде. Вот третий арест, когда уже грозила ему и расстрелом тридцать девятый год. И вот этот знаменитый её цикл реквиам, когда она действительно проводила, уже не молодая, проводила долгие часы, целые дни там на жаре, стоя в очереди у крестов с этими с передачей. Передачу важно было передать, чтобы его подкормить. И это был единственный способ узнать, жив ли, примут ли передачу. И она каждый день, как в её стихах, трёхсотая в очереди, — да, там бы, конечно, её знакомые друзья приходили, её подменяли в этой очереди, чтобы она хотя бы на тумбе сила. У неё ноги стали безумно отекать вот от этого стояния, стояния в этих очередях. Льву казалось, что она мало хлопочет, мало просит своих знакомых за неё. Она всех обижа обегала просто всех, кого могла. Ну нельзя помочь. Никто ничего, э, не, — ну, знаете, вот, э, конечно, это абсолютно великий цикл её реквим. И говорят, что это происходило так, что как, ну, как в пересказе самой Жахматовой, по-моему, что какая-то женщина, а, из очереди её спросила, что вы поэт, как бы вы вот можете, а, вот это сможете описать? Она её спросила и Ахматова ответила: "Смогу". И в самом деле, пожалуй, никем больше тут вот мы должны отдать должны Ане Андреевне, что никто больше это время, ну вот именно так, именно в этом ключе, именно с этой стороны, со стороны тех, кто стоял в этих очередях, чтобы передавать а передачи своим близким, никто не отрефлексировал. — Никто из оставшихся на свободе ни слова об этом. Кто уже там в лагерях, они ещё могли что-то. Те, кто на свободе боялись так, — это правда, но при этом, а, — надо сказать, вот я зацепилась за ваше утверждение, что она любила Лёву, когда она был в настоящей беде. Как я знаю, одна из претензий Альва Николаевича к маме заключалась в том, что он однажды ей даже крикнул: "Тебе было бы лучше, чтобы я умер? " И э и он обвинял её в том, что он был он стал предметом её творчества, условно говоря. его беда стала предметом его творчества. — Ему ещё не нравилось, что она именно реквиам. Ну, реквиам-то поумершему. — Это же вот как бы она вот как всё там тоже образ, э, как мать оплакивает Христа, да, и я жив ещё. А ты пишешь стихи, как ты оплакиваешь меня умершего. — Ты меня похоронила. — Да. И плюс она ещё и вот совершенно не могла себя заставить ему нормальные письма написать. Если он её что-то уже в лагере, когда он оказался в лагере, там был неплохой лагерь, куда он попал, ему разрешили там развиваться. Он там учился, получал, ну, как бы он даже там каким-то химиком-лаборантом стал, и он там мог даже ээ какие-то свои научные работы. Он её, когда у неё запрашивал историческую справку, то, что необходимо было для его работы, и она шла там куда-то в архивы. И вот историческая справка она приносила, и это ей было интересно и по силам. А вот просто переписываться с ним, ну, ей как-то нечего было ему что ли сказать. Вот он ещё, с одной стороны, она ему очень редко писала, с другой стороны, когда писала, он тоже бесился, что, ну, она как будто бы мне на курорт или там с курорта открытку прислала. Она ещё и боялась. Она же, что лишнее слово скажет, это же ещё против него тоже может повернуться. Она же как этот реквем писала. Она вот сначала гудит, сочинит, потом она помнит это наизусть. Кто-то приходит из друзей, она знает, что её прослушивают или подозревает, что её прослушивают. Говорит ему: "Ну, какая хорошая сегодня погода". И сама карандашом на бумажке записывает эти стихи, даёт. Просто тут человек читает, она говорит: "Да, осень в этом году рано". Ну, видит, что он достаточно долго, наверное, запомнил текст. Она забирает бумажку и сжигает, потому что она боялась, что их найдут. — И она как бы у себя в памяти держала и в памяти друзей вот как бы раздавала каждому по стиху. Вот это помни, типа ты вот это. Потом она уже после Сталина это всё записала. Она очень боялась и она боялась повредить люди, конечно. Мало того, что сама так она ещё и может усугубить. Вот она сейчас что-нибудь напишет, а — это окажется как раз вот не кстати. Поэтому она ему в основном открытки. — Э, ну и тут всё, конечно, понамешано. И, в общем, действительно, какого-то сильного интереса то он у неё какого-то человеческого-то не вызывал. Хотя понятно, что, ну, как 17 месяцев кричу, зовут тебя домой, ты сын и ужас мой. Это действительно сын и ужас её. Ну вот как-то по-человечески же с детьми же по-разному бывает, что ты с детьми дружишь. Тебе они интересны по-человечески интересны. — Она его не знала до 16 лет. Она с ним, конечно, да, совсем он был ей вот в этом смысле не интересен, но жалела, как мать, вот когда с ним вот совсем, совсем вот совсем плохо. Ну, это мы уже про третий арест, это уже послевоенный, а тут и то тоже долго было, в общем-то, тоже всё было э долго. Продолжался второй арест. Лёва, вероятно, во второй арест я — почти 10 лет, то только вот из-за того, что война началась, вот он в конце концов там и даже выбросился уже на фронт, и он оказался на фронте, тоже до неё дошло известие. Вот он на фронте вою мальчиком был таким как-то, — да, Гумелёв прямо очень похож на — Он очень похож, хотя в старости он стал очень похож на неё. — Ну да. А он тоже отважный, так же как и Николай Степанович, как его отец, да? И там отважно воюет. В какой-то момент в штрафбат попала. Она чуть с ума тоже не сошла, потому что штрафбат - это, конечно, тоже как смертный приговор, но он выжил. Ну потом же он ещё, понимаете, ведь третий-то его арест, это же тоже, ну, в чём-то, наверное, она виновата в том смысле, невольно. Ну, ээ, она же увлекается. Вот она с

этим Пуниным уже рассталась. Гаршин был, который вроде казалось так вот её любил. Доктор Гаршин, которого она тоже над ним измывалась, как над всеми, но — выглядел красавец абсолютно. — Да, тоже очередной красавец, врач там, ну, патологанат, ну, неважно. Э, он сносил все её как бы штучки. Он в чудовище не превращался, он, ну, помогал ей в быту. Он тоже женат, тоже не может свою семью оставить, но он ей вот как бы во всём помощник, во всём опора. И никогда он ни в чём её не попрекал, никак он её не мучил. Вот, знаете, она в какой-то момент даже поверила. Она потом вот как раз началась блокада, она в эвакуацию уехала, но она всё рвалась. Он здесь остался, в Петербурге, да, ну, в Ленинграде. — Петербург. — А она всё рвалась. Она считала, даже поверила, что у неё может быть какая-то семья, какая-то вот эта история. Она его называла в разговорах. Она его там тому же Пунину, с которым там пересеклась, а называла именно Гаршина своим мужем. Пунин прямо взвился, конечно. Она считала, что всё, вот теперь ей только доехать уже до Ленинграда. И он ей там письма тоже такие нежные пишет. Без неё он всё занимался её там какими-то бумагами, всё там на саночках отвозил, архивы её собирал. Вот прямо её опора. — А когда она приехала из эвакуации в Ленинград, он её на поезде на вокзале встретил. — Ну и как бы сообщил, что — Угу. я домой. Да. — Да. А до этого уже было договорена свадьба, что она там фамилию его возьмёт. Да. Всё это был обговорен, а тут что? Вот как бы речи об этом нет. А оказывается у него уж там, в общем, он женился на другой. — Ага. Да. Не на той жене. — О, жена умерла в блокаду. — Какая-то там профессор его ровесница. Не то, что какой-нибудь там молодой прелестный. Нет, ну просто на какой-то более серьёзной женщине Ахматова. Да. — Ахматова. — Вот Ахматова его возненавидела. Вот этого она как-то совсем не ожидала. От него она не ожидала. Но всё равно какие-то продолжались у неё увлечения. И вот она уже, ну, сколько восемьдесят девятого она у нас 1889 года рождения, да? А тут уже у нас собственно рубеж сороковых, ээ, с пятидесятых. — Ну, сами понимаете, она у женщины не молодая. И на её пути встречается, ну

просто как бы в гости к ней приходят англичанин. Э, ну, как он родился-то в Российской империи? Ну, ребёнка ему увезли некоторые Исая Берлин. Угу. — И он дипломат английский. Он вооще сюда приехал вместе с сыном Черчеля, который тоже, значит, в этот момент был в Ленинграде. Ну и он услышал, что Ахматова, оказывается, ещё жива, он этого не знал. Можете там мне организовать встречу? Он приходит к ней знакомиться, а она же такая вот вспыхивает, она влюбчивая. Угу. — И так ей с ним интересно. Он такой какой-то иноземный, такой какой-то необычный. Гу. — А за ним, естественно, слежка. Мало того, ещё за ним была слежка, а уж сколько там слежки набежало, когда его пришёл под окно, под окном у Ахматова и кричал: "Сын Черчеля". А что он кричал? Исая, — пошли домой. — Да, потому что он русского не знал, а он где-то икру купилм. — И он не мог в гостинице объясниться, чтобы икру в холодильник поставили. Боялся, что икра пропадёт. Он пошёл искать, а где он? А вот Ахматовый. А где вот Ахматовый адрес? А вот. И вот он стоит, кричит: "Исая, Исая". Ну, значит, тут уж вообще, конечно, ещё и сын Черчеля тут. Ну, как тоже, когда Сталину доложили, го наша монахинь-то не стесняясь принимает у себя иностранных шпионов. Ну, отлично, мол. — О, — да. И тут, конечно, всё сошлось. И как и Лёву в третий раз писал в третий раз. — Ну да. Вот тут он, собственно говоря, и обвинял мать в том, что она, ну, как бы что он всю жизнь расплачивается за своих родителей, что значит? Ладно, я понимаю, что когда я сидел за отца, но тут вот тебе спасибо, мама, что называется, прямо в поез поклони. Тебе надо было обязательно, да, с этим Берлином повстречаться. — Я даже не знаю, он был в курсе или нет. Ведь это был просто эпизод. То есть для неё, для её душевной жизни это было важно. Она какие-то стихи потом посвящала. Был ли он в курсе этого случая? Она сама потом себя обвиняла, — что это, кажется, вот — повлияло. — Что-то я не подумала, да.

А что такое было? Это как, по-моему, в тридцатые были годы, когда или когда это случилось, когда Ахматова вместе с Зощенко были, собственно говоря, изгнаны из Союза писателей. И вот такая на них ополчилась а вся, — ну это уже после войны. — Это как раз незадолго до его третьего ареста Льва и Пунина. Пунин- это вообще в итоге так в лагере и погиб. Там была странная история. — А, простите, а Пони тоже несколько раз арестовывали его? Да, — да, тоже два раза. Второй раз он не вернулся уже. — М. И то есть и причиной была Анна, скорее всего. — Ну, видимо, да. Хотя там, знаете, а сколько людей без Анны? — Угу. — Было арестовано. Э, да, это после войны в какой-то момент вдруг чего-то, понимаете, ведь у неё всегда было много людей, которые хотели ей помочь в литературном мире. Да, они, конечно, там всё время 100 раз оговорятся, что она большой поэт одного из предыдущих поколений. — Ну, всё-таки, мол, пытались и тот же Фадеев тоже. Ну, господи, они же все зачитывались юностью её стихами. Поэтому стоило как бы, если кому-то покажется, что вроде бы сейчас можно, ну, надо бы и как-то ей уже и чтобы она и стихи издала, и какое-то ей выступление. Ей устроили выступление в колонном зале Дома Союзов. — Ого. И народ собрался. В общем, так апплодировали и встали. И, ну, сколько-то там, ну, считают, что 15 минут ей апплодировали стоя. — И, э, даже когда она вернулась, ей сказали то, что кто-то друзья, что надо же, как тебя принимали. Она говорит: "Я этого не люблю". А главное, они этого не любят. И действительно, Сталину, ну, как во всяком случае, такая такой покрев, что Сталину об этом доложили, и он потребовал выяснить, кто организовал вставание. Всё же само по себе не может быть, да? Это же кто-то организовал. — Угу. — Ну и всё, её изгнали. Она, как всегда, она же действительно вот где-то не попадает в этот в реальный мир-то. Она тоже в своём каком-то мире живёт. Поэтому она встречает на улице Зощенко, а, собственно, его назвали литературным хулиганом, а её литературной блудницей. исключили. И Зощенко- это знал, а она не знала. Она встречает Зощенко, а он на нём лица нету. — У, — говорит: "Ну что теперь делать? Что теперь делать? " Она решила, что это какие-то у него личные неприятности там его утешила и пошла и отправилась себе в Союз там писателей. Там тоже от неё кто-то шарахается, кто-то со слезами на глазах к ней бросается. Она не очень не понимает, что происходит. И все говорят: "Как она держится? Как она держится? Это же надо какая какое просто мужество, как она держится". Да я не знал ничего. Я бы только через 2 дня там какую-то, значит, рыба была завёрнута в газету. И я наконец-то это увидела, значит, вот в газете, что оказывается постановление о журналах Звезда Ленинград. А вот какое дело-то. Ну и, конечно, пенсии её лишили. Всё это тут же опять жить не на что. А вскоре и вот опять арест

и Пунина, и Лёва, и опять и уже тоже речь о том, что могут расстрелять. Понимаете, тут что удивительно, уже когда Сталин умер, уже Хрущёв, уже всех выпускают, а его всё никак. Лёву вот что-то там прямо как застряло. Ему казалось, что это потому, что она недостаточно хлопочна. А она очень она же вот уже что только не делала, как она считала, я сделала для Льва больше, чем любая мать для своего ребёнка. Потому что она стала писать хвалебные стихи Сталино. — Ну, может быть, у Льва такое ощущение, потому что, ну, во-первых, человек в уязвимом положении. Ему всегда кажется, что-то тут на свободе, но у него больше, — тем более мать действительно не идеальная. — Хотя, конечно, она старался. В результате её стараниями-то и он и был освобождён. Конечно, его и так бы освободили. Уже шла реабилитация. После двадцатого съезда его уже отпустили. Но он там тоже времени не терял. Он там прочил своё образование. вернулся он уже готовым историком. Хорошо тут защитился. У неё тоже бывали к нему. Вот она лежит

у неё же вечно эти самые болезни. Вот она очередной раз лежит, сердце уже ужасное было тоже в больнице. И ей в больницу приносит известие друзья, что он блестяще защитил диссертацию, что это историк, конечно, мирового уровня, а она этот историк мирового уровня ни разу ко мне в больницу не зашёл. — Угу. — Ну, в общем, вспоминают, конечно, он уже после лагеря психика расшатанная. манера, сами понимаете, какие. И бывало, что он ей какие-то истерики закатывал. Вспоминал кто-то, что он даже какой-то момент там по полу катался и просто вот так переходя на виск, там какие-то ей претензии. Ну, всяко бывало. Потом они просто предпочли, конечно, к минимуму снести свести своё общение. Он сам по себе, у него тут этногенез, — у него там теории великие, а у неё своя жизнь. В конце концов даже Ленинградский союз писателей и выделил. Вообще они, конечно, когда их прогнали из фонтанного дома, уже Пунин, значит, был в арестован, а там, в принципе, же была контора Севмор Пути. Она вообще очень интересно попадала. Она долго там жила, больше 10 лет, да, в этом — фонтанном доме, да. А проходила-то она, эта же контора Севмор пути, у неё был пропуск этого Севмора пути и было написано профессия. Ну там, — да, — профессия жилец. — Воткладно. — И тоже нужно было всем её посетителям про пропуска оформлять, а тут их уже сказали: "Ну всё, что вы, тут у нас контора, давайте". Им дали квартиру, они переехали, значит, с женой это с дочерью и с внучкой Пунина. — А, ага. — Жено уже не было. Да. Вот дочка и внучка Пунина, они так вместе и переехали. — Это они? Да. — Да. тоже, конечно, говорили, что они её поселили в самую какую-то неудобную маленькую комнату. Ну, в общем, — э, тут уже вроде бы время-то поменялось, особенно в шестидесятые годы. Ну, вы представляете себе, вот эта атмосфера шестидесятых годов, оттепель, молодые поэты всякие, да, вот яркие имена возникают, молодые поэты её просто обожают. У неё целый круг этих молодых поэтов великолепных совершенно. Среди которых и Иосифа Бродский. — Да, среди которых и Бродский. А с ней же действительно интересно. Она очень здорово. Она парадоксально мыслит и парадоксально говорит. Вот тоже кто-то вспоминает, что зашли к ней, а она стоит на босу ногу в туфлях и держит в руках один чулок. Задумчивая такая. И что-то так значительно молчит. А потом говорит: "Если вдуматься, одного челка мало". — Ну да. — Ну вот с ней здорово, с ней интересно.

Но вообще это тоже очень любопытный момент. То есть она в какой-то вот из такой королевой сердец, как бы сказать, будучи женщиной, которая кружила голову мужчину, она дожила до такого момента своей жизни, когда она перешла в такой статус гуру, вот скорее, наверное, да, она стала вдруг вот таким вот персонажем именно для этих шестидесятников, которые в Питере. — Ну, в отличие от Гумелёва, она, конечно, не сильно-то учила. Она могла высказать своё мнение, это да. А вот Наймона, поэта Наймона, она скорее как литературного секретаря, э просто наняла уже. Её снова печатают, она снова в моде, с ней хочется общаться. И они, конечно, её совершенно вот прямо окружили, эти молодые ребята. Конечно, тут же пошли какие-то разговоры, какие-то там у неё отношения с этим найманом, но это вот вряд ли вообще. Хотя, конечно, всё может быть. Ну, в общем, э, и круг этих молодых поэтов, они с ней дружат. — Ну, она для них представитель серебряного века. Это же тоже, да, она для них вообще великий поэт, для них это льсит. И она с ними с удовольствием. Тоже — Да. Интересно, что вот она поддерживала тоже как-то общение со всем молодняком. — Вообще любила, когда к ней приходили. Она любила общаться, — любила гостей. Она же прекрасно была великолепной рассказчицей. Угу. — Вот это вот, как Исалин ей привз, подарил ей Кавку процесс в оригинале. — И она А никто же ещё в Советском Союзе этого Кавку-то не читал. — А она его так пересказывала. — Это было вот долго в подробностях. И это было кто потом читал Кавку, даже были несколько чуть-чуть разочарован. Как она говорит называла, пластинки. Те рассказы, которые она много раз повторяла. Они были оточены, очень остроумные. слышали от меня уже пластинку о Достоевском — по сути монолог, да, как сейчас задаёт, — собственно, у неё было много друзей, она же, ну, тоже уже у неё имя, ну, казалось бы, можно было что-то уже как-то это конвертировать в какие-то блага, но это совершенно не её. Знаете, как она относилась к этим всем благам бытовым? Вот когда пошло постановление вот, ээ, в журналах Звезда Ленинград, её заклемили, и уже точно было, что её изгнали из литературы и вот лишили её пенсии. Она сказала: "Какие они дураки? Нужно же было сделать немножко не так. Значит, нужно было негласный запрет меня печатать, при этом дать мне дачу, машину, и меня бы все возненавидели". — А так мене все сочувствуют и читают меня даже те, кто никогда раньше не читал. Ну и, соответственно, она очень много живёт у друзей. Она в Москве постоянно живёт у своей подруги Альшевской, у Ардова писателя. Там прямо как вот у них у Альшевска есть сын Алексей Баталов. — Угу. — Наш теперь обожаемый всеми актёр. И у него есть маленькая комнатка крохотная. Он там, ну, школьник, старший студент, потом живёт. Вот она Ахматова с Алексеем Баталовым. — Ну да, она туда приезжает, её, значит, Баталова тут же выставляют из этой комнатки. Она занимает эту комнатку и там неделями живёт по долгу бывает живёт. Она любила жить по друзьям. Ей так вот этот и образ этой действительно странствующей бесприютной монархии, она стала как после эмиграции она уже вернулась, конечно, старуха. И она располнела после болезни, почему-то после тифа она стала полнеть. Ну и, собственно, она стала очень похожа на Екатерину II. Вот действительно императрице она стала выглядеть уже вот — она такая величественная. Вот да. Вот. — Ну это всё, да. Вот, — как она про себя говорила, стара собака стала, — но осанка ей не изменяла. Это правда. Но при этом, ээ, что хочется заметить

значит, существует легенда про то, что она получила какой-то огромный гонорар, ээ, который она благополучно это всё я опять моё сердце болит за льва. Я ничего не могу с собой сделать. Мне его ужасно жалко. Мне кажется, что какая-то у него была дико несправедливая судьба к нему. Юль, ну ничего се, да, это был ужас, очень тяжёлые годы, но в результате он стал общепризнанным великим историком, который, возможно, — концепцию выдумал. Вот покажите мне историк, который выдумал концепцию. — Вы правы. Возможно, именно страдания вытачивают из нас вот таких великих людей, да, и но мне и моё материнское сердце оно такое прямо пожимается, — потому что на фоне этого — у тебя ребёнок три раза отсидел там. Вы, может быть, может он истерики устраивал, может, он пополу катался. Конечно, всё равно я очень соглашаюсь с вами, Ирак, что вы всё время оговариваетесь, что мы не хотим её осуждать и так далее, потому что я, в принципе, наверное, ну, чтобы осуждать, надо просто прожить эту жизнь, и тогда, так сказать, ну, тогда ты имеешь право судить, как бы, да, что называется, встать в ботинке, ну, персонажа и походить его дорогами. — Ну, мы с детьми по по-другому как, — да? Ну, мы как-то по-другому. А тут, значит, вот этот Алёша Баталов, прекрасный ещё мальчик совсем. Он ещё никакой не артист, значит. Но хотя нет, вот к самому моменту говорит, что он стал артистом. Так вот, то ли он она ему, — получив большой агнорар, мы знаем, что она всем раздаёт вот это на этом Лёше Баталову, значит, даёт эти деньги и говорит: "То ли машину? " — "Машину, да, купила — машину. В Советском Союзе это же просто, ну, машина". Как она там была какая-то супер поддержанная какая-то там ей было 150. 000 лет, это, — но это была машина. И я думаю: "Подожди, а у тебя же там сын где-то тоже всё ещё скитается, он, может, концепцию и выдумывает, но он там в Питере, ну, вообще еле концы с концами сводит, потому что друзей". Да, — да, тоже по друзьям, потому что, ну, он вообще ничего не обрёл за эту жизнь, потому что он всё время сидел. — Угу. — Не кварти, не, ну, бесприютный парень. Это она этому Лёше Баталову деньги на машину, а сыну ничего. Ну как так? — Ну вот, вот так. Вот так. Она вообще ей было проще. А отдай, ну это даже и в стихах у неё есть. Возьми, мол, у своего отдай чужому. Ну Баталов не было, конечно, для неё чужим. Вообще то, что

нужно что-то Льву завещать, это Наймон её, вот этот её литературный секретарь, поэт Найман уже в самые последний год, потому что вообще у него завещание было на вот этих на Пунинах, на Ирину и на Анну. Анна как бы внучка Пунина. Но это она писала, пока ещё Лев не был освобождён, чтобы хотя бы хоть, ну, понятно было, кому вот архиев и так далее. А потом всё-таки Наймон её действительно надоумил, а она уже очень больная, и нужно к нотариусу, потому что, ну, как ещё иначе завещание. И вот он и везёт её к нотариусу, а там, оказывается длинная, большая, высокая лестница, крутая, она уже очень плохо ходит. Он его как увидел эту лестницу, не всё, мы нотариуса вызовем на дом, поехали отсюда. И она и потихоньку, понемногу добре всё-таки до этого нотариуса, подписала. Ну да, она и Гумелёву, понимаете, она Гумелёву ведь тоже не очень хорошо относилась. Она тоже его как-то унижала, отодвигала. Она к нему стала хорошо относиться после его расстрела. — Угу. — Вот тут она стала, э, собственно его наследием его заниматься. Никто другой, ни сын, не ни не вдова. Там вот она занималась его — наследием. Гумелёв-то сам, как только обнаружил, что она поэт большой, он не сразу это понял. Но действительно не сразу понял, потому что сначала стихи ещё достаточно незрелые, там эти глагольные рифмы, там ещё было что, с чем поработать. А когда он понял, что это за поэт, когда она созрела, вот так как относился к ней Гумелёв, ведь последние его поздние стихи к ней, он они уже не муж и жена, да? У него уже другая жена, а он пишет о ней в мужском роде. тот другой, она для него. То есть это гений и он гений. Это вот они вдвоём, они равны друг другу. Ну и Льва тоже

она, наверное, не так вот высоко оценивала, как его потом любители вот этой теории этногенеза стали оценивать. Ну мы, конечно, по-другому же не обязательно быть создателем теории этот, чтобы тебя мама любила. — Вот всё, — но у нас какие-то другие жизни, другие установки, да, и другие чувства совсем. У неё как бы сложная какая-то работа сердца, а так у неё отношения вот с музой, да, как она считала, не та же муза приходит, как Данта приходила. Вот. Ну что тут люди, это скорее у неё посмотрите стихи-то её. Там портрета-то ни одного нет. Там вот действительно она есть, а люди - это какие-то функции. Ты не представляешь. Ты читаешь это стихотворение, ты прекрасно себе представляешь её, а вот в её визави такой какие-то бледная тень достаточно. Ну, в общем, короче, конечно, как, ну, вот так у неё так складывалось с сыном. Что теперь сделаешь? Слава богу. Понимаете, ведь всё равно, если смотреть по сравнению с её современниками, с людьми её круга, всё равно ведь у неё самое благополучное. И у Льва, во всяком случае, в конце жизни он полностью реализовался. У него была хорошая, кстати, любопытно. Он женился только после её смерти. Она ему ещё и жениться не давала почему-то. У Ах, она не давала. Ну, похоже, она немножечко так поинтриговывала, потому что вот ей не нравилась идея, что он женится на это имя Герштейн, — господи. — Считала, что она неподходящая. Вот прямо она разбиралась, кто подходящий, кто не подходящий лучше всех. — Ну и потом даже признание, ведь у неё даже международное было признание. Ей же и, ну, тоже старали стараниями Берлина ей вот эту Оксфордскую мантию, её сделали профессором Оксфорда, её переводили на все языки, чудовищно переводили. Она когда увидела, как её перевели на итальянский, а у неё же есть совершенно пронзительное стихотворение на смерть Гумелёва. — Угу. — Абсолютно вот такое короткое, очень сильное и такое писенное немножко. Вот просто оно просто очень написанное, очень сильное. Не бывать тебе в живых со снегу не встать. 28 штыковых огнестрельных пять. И это перевели на итальянский 28 людей, вооружённых штыками. Чудесно, да, это хорошая поэзия, действительно, высокого уровня. Она, конечно, ругалась, но всё равно её гово переводили. Даже была, по-моему, в списке претендентов на Нобелевскую премию. Там что-то такое было даже в её жизни. Да, — да, да. Ну, давали нашим щедро, нашим писателям — в этот серебряный век был оценен. Это, конечно, очень яркое явление мировой культуры. Русский серебряный век, русский модернизм вообще русский авангард, русский серебряный век - это, безусловно, явление мирового масштаба.

Тут не отношения с Бродским, а были у неё не я не имею в виду вообще ни в конце слу там ничего такого и не было, да, но просто это наиболее известно, что вот она знала, что когда его, так сказать, там осудили, что она сказала, какую биографию делают нашему рыжему, как она так мыслила. Вот эти несчастья, это тоже, кстати, проливает свет на её судьбу. Бродского обвиняют в том, что он туниядец. Совершенно абсурдный суд происходит, да. Большой поэт, его обвиняют, что он туниядец, выступают какие-то странные люди, которыг не работает. Это точно так же, как вот весь наш там рок ленинградский, который они все были вынуждены работать там дворниками или там — переводами он зарабатывает. Он как фрилансер переводами зарабатывает. — Нельзя быть фрилансером, надо быть в штате в советское время. Угу. И она, какую биографию делают нашему рыжему. Она понимает, что вот это делает поэта уже, это его сделает гением. Это установка на жизнь творчества для людей серебряного века. Не для всех людей, совсем не для всех. Я вот когда веду экскурсии какие-то купеческие особняки, там это же время, да, вот купеческая семья, там ничего близко этого нет, что вот мы рассказываем. Я имею в виду не только время, но и круг. Это, конечно, ещё и круг этот поэтический круг, творческий круг, — у который уверен, что нужно пострадать для того, чтобы — и через свою жизнь обязательно построить. Вот как вот блок обвенчается с Любовью Дмитриеной Менделеевой, и по-другому пойдёт судьба человечества. Но это, мне кажется, честно говоря, каком-то, ну, просто запредельной гордыний, в которой же вот то время существовало, потому что и Меришковский с, значит, с Гипеус и срост, — церковь третьего завета, что вот они сейчас объединятся втроём и церковь третьего завета про себя, ну, я думаю, ребята, где самоирония, думаю я, где хотя бы у них была матё всё-таки у неё катастрофа какая-то. При нм кто-то сказал какого-то человека, но он просто очень какой-то вульгарный. И он сидит такой, он же вот действительно как оршин проглотил, да, такой немножко деревянный, сидит, говорит, он не может быть вульгарным, он столбовой дворянин. Все так на него смотрят, может шутят, а он не шутит. Он говорит: "Вульгарным может быть разночинец, а столбовой дворянин не может быть вульгарным. — Вырос в традиционной хорошей семье. — И так даже его слушают, так вот как-то перешёптываются. А мэтр-то наш не без кретинизма".

— Ну, возвращаясь к Бродскому и к вот этой молодой компании поэтов, которая была вокруг Ахматовой, вот есть такая редкая фотография на похоронах Ахматовой. закрыв лицо. Вот просто тоже она такая очень говорящая на самом деле с точки зрения того, что как вот корот о тоя сын. Кто её настоящий сын? Вот духовный. — Анна Андреевна похоронена в Комарово. А удивительно прекрасное кладбище, маленькое, в лесу, среди сосен, считающееся сегодня таким, как сказать, престижным. К сожалению, это слово приходится употреблять, но чтобы быть похороненным там сегодня, это требуется просто что-то да. А тогда оно было, конечно, там — сельское кладбище, но ээ но чудесное, кстати, такое вот просто место, где, кажется, действительно люди обретают покой. Что касается её болезни на накануне смерти, и что касается главным образом, меня интересует, вот я всю тему льватяну, а верно ли, что они последние 6 лет вообще накануне её смерти вообще не общались? Тут не очень понятно. Мы знаем, что он приходил, понимаете, её же тоже окружит, окружает вот этот круг. Он тоже довольно ревнивый этот круг. Угу. — И вот она лежит в больнице, а он приходит её навещать, а его не пускают, потому что она, поскольку она плохо себя чувствует, а много очень желающих к ней прийти, то составлен список, кого опускать. — А я слышала просто, что считали считали, что она лежит с инфарктом, что она типа не выдержит встречи с ним. А когда ей сказали, что он приходил, а его не пустили, она, конечно, очень была сердита. Но вы понимаете, это, вообще-то, мой сын, это мой единственный близкий человекнаследник. Вот он пришёл, ну как вы его могли не пустить? Ну вот как-то решили, да? Вот. А передала она ему через наима на записку, чтобы пришёл. Тот уже что-то и не А тот же ведь тоже очень мнительный, обидчивый. Он-то не поверит, что это случайность. Он, значит, да вот мать вот так меня в этот список не внесла. А он только искал поводы, чтобы обидеться, поэтому практически не общались. Практически — не общались. — Они ещё очень разные. И вот как ей Гумелёв был чут гово Гумелёв сам считал её тот другой. Она-то никогда так про него не думала и не говорила, да. Ну, во всяком случае, пока он не погиб, потом стала заниматься его наследием. Э она их не очень понимала и не очень высоко оценивала, а она любила людей выдающихся. Ей было трудно как бы общаться с человеком, в котором она не видела какой-то какого-то выдающегося интеллекта. Она, к сожалению, все видели во Льве Николаевича выдающийся интеллект. Она, похожа, не очень. — Но любопытно, что когда она умерла, ну

наверное, это не любопытно, а скорее это, наверное, естественно и закономерно, а, будучи таким недолюбленным сыном, он вдруг начинает ценить её необыкновенно. Как я знаю, что вот он женился и, конечно, его супруга там организовывала их быт и прочее, но что вот в их квартире появился портрет Анны Андреевны, такой брельеф каменный. И, конечно, вот правда на эту тему существуют разнообразные тут, что касается Ана Андреевна, и после смерти всё время существуют какие-то легенды и какие-то трактовки, потому что вот на этом Комаровском кладбище, во-первых, Лев Николаевич добился того, что она была отпета в морском соборе, что было для советских времён крайне — даже не просто советские времена, а 1966 год, да? То есть это прямо это было бы проще в каком-нибудь пятьдесят первом или пятьдесят втором, — то есть не в маленьком каком-нибудь деревенском там храме, куда люди уезжали там, ну не знаю, если уж прямо им позарез было надо. Это огромный храм морской, красоты неописуемой в Петербурге. Там было огромное количество людей, просто толпа. И это было отпевание, собственно говоря, потому что так настоял Лев Николаевич. Это было вот так он исполнял свой — сыновний долг перед матерью. И это было, конечно, событийно и мощно. И это был безусловный поступок, во-первых. Во-вторых, а вот на этом Комаровском кладбище, кто сегодня туда приезжает, тот видит там тоже такой памятник вполне в себе в стиле шестидесятых, на самом деле, из такого как бы по полубетона, получего. Но рядом там стоит огромный чугунный крест, который, собственно говоря, тоже по вот легенде воздвигнут именно Львом Николаевичевым. Во всяком случае стопроцентно, что это было был его заказ этого креста. А и это он его отливал в какой-то мастерской. Это чугунный тяжеленный крест. По одной легенде, вроде бы эту этот крест привёз в Комарова э Алексей Баталов как раз на своей машине, в том числе, знаете, как-то а довёз. По другой легенде, которая как раз, как мне кажется, была бы гораздо более красиво завершала бы историю отношений матери и сына, а заключался в том, что этот крест Лев Николаевич вёз сам на Комаровское кладбище, вёз на электричке и от станции тащил этот крест на себе. не позволяя никому себе помочь, потому что, ну, в некотором смысле, потому что эта метафора понятна, потому что это была его какая-то личная Голгофа, а отношения с матерью и теперь её уход. А вот так завершился, а жизненный путь Анны Андреевны и её отношений с сыном. — Я хочу ещё кое-что. Вот когда мы рассуждаем, какой сын, ну, как бы как мыслимые или не мыслимы отношение к сыну, отношения с любимыми, а там всё как бы сложно, да, на самом деле она всё сказала, нам остаётся только принять. Есть совершенно замечательные по этому поводу стихи. Конечно, полностью читать не буду, но начинаются. Какая есть, желаю вам другую, — получше. какая есть, как бы нужна нам Ахматова, нужен нам такой человек в нашей культуре. Видимо, да, — конечно. — Значит, принимаем, какая есть. Другой бы она, если бы она была бы другая, у неё была бы другая поэзия, она была бы совсем другим явлением. И подразумевается, что желаю вам другую, а других не бывает. — Угу. — Ну и, кстати, её уже строчками, если говорить про поэзию, то это она же и сказала великолепно: "Бог знает, из какого ссора растут стихи". Так и есть. А вот из этой судьбы, из такого узора странного, из таких ошибок, из таких из сегодняшнего дня для нас просто непостижимых поступков, всё равно складывается, ну, поэт, большой поэт и огромная, ну, как сказать, веха нашей культуры, в том числе. Но поскольку у нас программа называется Феминитивы, я бы хотела, чтобы мы вот в финале всё-таки подберём, может быть, какой-то итог её влияния, что ли, которое она оказала. Потому что когда мы начинали, собственно, эту рубрику, я почему так заинтересована в наших героинях, потому что мне кажется, что мы всегда отдаём должное как бы всем мужчинам, которые что-то сделали в нашей истории, в нашей культуре, вообще, в нашей жизни, всем учёным. А женщины как-то всегда так остаются. Ну, типа, да, и они тоже. — Угу. Поэтому я так настаиваю на том, что, значит, женские имена нам тоже полезно знать, помнить и отдавать им должное. А за что мы можем сказать спасибо, Аня Андреевне? Как с вашей точки зрения, Кати? — Ой, ну я вообще, когда пыталась как-то войти в этот материал, я всё-таки человек, который м как-то рождён на стыке миллениалов, изумеров, я решила вот так вот по нарастающе пойти. Сначала включила вот это интервью, э, с нейросетью, затем лекцию вот не то монахиня, не то блудница. И третье - это был, собственно, документальный фильм. И дальше уже что-то такие-то статьи читала. И я поняла, что, наверное, вот моему поколению, а, тяжеловато будет до конца понять эту личность, потому что все её цитаты, они полны трагичности, они действительно очень, ну, по-хорошему русские, они мм там сквозит такая боль, такое страдание, что вот слушаешь, думаешь: "Неужели вот это и есть твоя жизнь? Неужели правда всё так плохо? Неужели как-то нужно постоянно жить вот в этом всём? Наверное, настолько в тепличных условиях я выросла и большинство моего окружения, что я слушаю и думаю: "Ну вот это тягость, вот это тягость. — Как же мне понять её стихи, если это такая тягость? " Наверное, я не смогу. — Вот у её мамы, когда она прочла её стихи, у Инны раз была вот такая реакция. Она говорит: "Ну, мне трудно это всё понять". Яжу моей плохо, — но сегодняшний день без неё, конечно, не существует. — Ну как вообще без всех людей, которые создавали там нашу культуру, как бы они всё равно являются такими ступеньками, — да. И, наверное, как и нам нужно это понимать, так и старшему поколению нужно понимать сегодняшний день — в обратную сторону вашу лёгкость и ваше нежелание соприкасаться с состраданием. — Да, да. Почитаешь, думаешь: "Ой, ну надо что-то сейчас включить такое лёгенькое, посмотреть, рилсы полистать". — Да. — Ну да, — во всяком случае. Но сегодня никто, сегодня же как бы торжествует позитивное мышление, — а там вот всё ровно наоборот, как бы там дайте мне страдания, давайте покончить жизнь, да, давайте вместе спрыгнем, значит, с обрыва, закусив в цаанистом коллектим. Да, — мне кажется, что вот удивительным образом, а, собственно, в нашей как бы такой вот крупной поэзии, я бы сказала, существовало два имени: Ахматова и Цветаева, да, вот в те они фактически в одно время начали и прочее. — Как по мне, у Цветаевой, например, есть более сильные стихотворение и более мощные и, ну, не знаю, что касается рифмы, что касается какой-то такой вот, ну, силы внутренней какой-то. Она какая-то, конечно, очень мощная была поэтес поэт, как сказала бы Марина Ивановна. Угу. Но, а, на мой взгляд, именно длина жизни Анны Андреевны и вот то, что она умела соприкоснуться с очень разными поколениями как раз и что она стала таким кумиром для шестидесятников, что она так сильно повлияла в определённом смысле, я не знаю, на саму ли поэзию, но своими какими-то размышлениями о жизни, не найдя общего языка с собственным сыном, но она нашла общий язык вот именно с этим поколением. И вот для меня её делает какой-то вот такой фигурой, которая впервые так полноценно и мощно заявила, что женщина может быть поэтом, мыслителем и не монахиней, и не блудницей, а и может отразить время, в том числе вот, как я считаю, это огромный её поступок, это реквим и в целом, что она может, что она фигура, что это не просто, знаете, такая удачная женская поэзия, просто фигура, мощ фигура, которая заняла своё место. — Угу. — На неё можно равняться. И я думаю, что на неё и равняются те, кто хотят заниматься поэзией, например, в том числе женщины, если они размышляют и они об этом, они говорят: "Ну вот есть же Ахматова, значит я могу". Вот мне кажется так. Вы знаете, она никогда себе не оправдывала, Ахматова. Ну вот она же я плохая мать, да? Ну всё, — ну да, какая есть, — какая есть. И кроме того, что ну есть два аспекта. первый поэтический, потому что, собственно, ну, обстоятельства, революция, потом имграция друзей многочисленных, потом репрессии, потом вот это вот аресты, да, э, они вынудили её, конечно, поменять, э, собственно тематику её лирики, но изначально-то она была нацелена на то, чтобы писать про несчастную любовь. И вот она собрала, она, в принципе, это энциклопедия несчастной любви. Ну где-то мы должны, ну ведь каждый человек на каком-то этапе жизни он сталкивается с этим явлением. Он довольно это отразить. Анна Асти просто все чарты её всё рвёт. Вот какое бы у вас не было позитивное мышление, а потом бац и вот приключилось с вами это. И вы сидите и очень тяжело это всё переживаете. — И это лучше делать, это легче делать, скажем так, с Ахматовой. Ну а ещё есть человеческий аспект. Какой-то невероятно красивый человек. Да, мы можем сейчас всё тут, конечно, э удивляться этим обстоятельствам, этим её поступкам, но из-за того, что она никогда себя не оправдывала, никогда не юлила, никогда не была вот чего в ней совсем не было этой мелочности ни секунды. Это всегда невероятная величественность. И даже вот просто как архетип Ахматова, ты говорит, даже можно не читать её стихи. Есть люди, которые никогда не читали её стихи. Но вот сама эта фигура, она какое-то производит впечатление, она важна, что она вот есть в нашей истории. И это Да, вот сейчас её уже давно нет в живых, но всё равно не будет, если не у нас не будет Ахматова. У нас, слава богу, довольно много в нашей культуре этих имён, да, но вот каждого из них, если не будет, мы же обеднеем. — Угу. — Ну вот так. Как-то так.