Всё детство Анастасия Даниленко мечтала поскорее стать взрослой и уехать из дома. Прошло много лет, прежде чем она решилась на то, что позже назвала «делом всей жизни»: подать заявление на своего насильника и добиться того, чтобы он сел в тюрьму на 20 лет. В зале суда в качестве свидетелей выступала вся её семья: мама и три сестры. А преступником, в адрес которого в итоге прозвучал справедливый приговор, был её собственный отец. Однажды Настя приняла решение не позволять своей страшной травме определять дальнейшую судьбу, и даже превратила свой опыт в миссию. Она открыла ютуб-канал, где в подкастах разговаривает с людьми, также прошедшими через подобные ужасные события в детстве, и создала бот поддержки, с помощью которого помогает жертвам насилия инициировать уголовные дела.
Бот поддержки Насти: t.me/Spasibo_Ana_bot
Соцсети:
http://www.youtube.com/@Spasibo_Ana
https://vkvideo.ru/@spasibo_ana
https://t.me/spasibo_ana
Соцсети Юлии Меньшовой
Телеграм: https://t.me/JuliaMenshovaJulia
Сообщество VK: https://vk.com/samamenshova
Rutube https://rutube.ru/u/samamenshova/
Яндекс. Дзен: https://dzen.ru/samamenshova
Инстаграм*: https://instagram.com/juliavmenshova
00:00 В этом выпуске
01:06 Сегодня у нас в гостях
02:55 Почему Настя заплакала, зайдя в студию?
03:42 «Мы посадили отца на 20 лет, и гордимся этим»
05:14 Почему тема сексуального насилия над детьми сейчас так обсуждаема в соцсетях?
06:14 Кто ещё из сестёр Насти подвергался насилию?
07:21 Не только изнасилование. Что включает статья о преступлениях против детской сексуальной неприкосновенности?
08:25 Что пережила Настя?
09:46 Как педофилы понимают, какой ребёнок не убежит и не закричит?
10:32 Почему отец не работал?
11:55 Как мама и сестра согласились дать интервью Насте?
13:13 Почему не говорила маме и сёстрам, что с ней делал отец?
15:05 Как мама могла не замечать, что происходит?
16:32 Почему боялась сказать маме, что начались месячные?
17:47 Настя сейчас не общается с мамой?
18:56 Почему конфликты в семье замалчивались?
20:22 Когда Настя уехала от родителей?
21:58 Образ дружной семьи был дороже реальности?
22:54 О звонке в 12 лет на горячую линию помощи
24:52 Почему чувствует необходимость делать «злое лицо»?
26:00 За что Настю били в школе?
28:14 Про мини-юбку
30:33 Первое заявление на насильника в 16 лет
32:10 Как добиться обвинительного приговора, если преступник – внук влиятельного человека?
33:12 Почему не хотела, чтобы мама узнала об этой ситуации?
35:50 Настя ненавидела отца?
38:08 Догадывалась, что сестра также подвергалась насилию?
39:28 Почему дети в деструктивных семьях считают своим долгом всем помогать?
40:21 Как Настя может помочь другим жертвам насилия?
42:44 Как понять, что ребёнок подвергся насилию?
45:42 «Подними юбочку». Что было с сестрой Насти?
46:49 Почему дети боятся говорить маме о насилии?
47:36 Как мама узнала, что её муж – педофил?
49:45 Что сделала мама, и как отреагировал отец?
50:40 Кого поддержали в деревне?
51:19 Как сестры и мама жили после того, как все всё узнали?
53:14 Почему Настя не плачет, когда рассказывает свою историю?
56:19 Что со средней сестрой?
57:43 Почему так долго шли к решению посадить отца?
59:50 Как Настя хотела «вылечить» отца?
01:01:34 Узнала, что он насиловал племянницу
01:01:55 «Он всегда был монстром»
01:03:12 Как отреагировали родственники отца на его арест?
01:04:51 Как приняла решение посадить отца?
01:06:10 Как проходил суд?
01:09:19 Почему сейчас тяжело переживает, что отец сидит в тюрьме?
01:10:01 Какие сроки давности по делам жертв педофилов?
01:10:53 Как узнала о других жертвах отца?
01:12:23 Зачем жертвам рассказывать о своих насильниках окружению?
01:13:13 Бабушка знала, что зять насиловал её внучку?
01:14:05 Родственники мальчиков знали, что они подвергались насилию?
01:15:15 Почему в деревнях боятся о таком рассказывать?
01:17:15 Про мальчиков, переживших насилие
01:18:48 Зачем заходила на форум педофилов?
01:19:45 Как двоюродная сестра решилась на суд?
01:21:03 Почему жертвы боятся идти в отделение?
01:22:24 Какие отношения сложились у Насти с сотрудниками отделения?
01:23:22 Как реагируют на эту тему в разных соцсетях?
01:25:22 Почему есть потребность помогать другим жертвам?
01:27:32 Что изменилось для Насти после приговора?
01:28:55 Очная ставка с отцом
01:31:07 Почему передумала становиться психологом?
01:32:10 Как травма проявляется сейчас?
01:32:51 Почему Настя и её сестра проживают травму по-разному?
01:34:13 «Я хочу, чтобы они боялись меня»
01:35:53 Что делать, если подозреваешь кого-то в педофилии?
01:38:31 Как много жертв сексуального насилия пишут Насте?
01:39:32 Можно ли вычислить потенциального педофила?
01:41:26 Такие склонности лечатся?
01:43:56 Почему важно говорить с детьми про секс?
01:46:16 Каким видит своё будущее?
#интервью #меньшова #самаменьшова
*Instagram — принадлежит американской компании Meta, которую признали экстремистской, запрещён на территории РФ.
Отец подпил. Мне было 9 тире 10 лет. Я уже до этого видела детское по, которое он мне показывал. — Господи, — четыре девочки. — Тот папа хороший, который, кажется, был в моём детстве, это мои иллюзии. Он всегда был монстром. Он всегда был нехорошим человеком. И с этим надо смириться. А я не могу. — Я думаю, как можно не знать. — Мама не хотела об этом знать. Мы не хотели об этом говорить. Всё честно. — А почему никому не могли пожаловаться? Потому что знали, что вам не помогут. — Насильники не останавливаются. — Как вы вышли на других жертв? — Мы посадили. Мы молодцы. Мы это дело сделали. Мы это сделали вместе. Но каждый раз всё равно, когда я иду по улице, вижу усатого мужика, я думаю, что это отец. Я не умею жить в спокойном мире. Поэтому давайте мне своих насильников, я их тоже посажу. —
— Папочка. Наш папочка пошёл за ёлочкой. — Просто пошёл. — Папочка. — История нашей сегодняшней героини Анастасии Даниленко уникальна. Ведь далеко немногим из тех, кто в детстве пережил сексуальное домогательство и насилие, удаётся спустя годы посадить в тюрьму своего обидчика. Ещё реже случается, чтобы в зале суда в качестве свидетелей выступала вся твоя семья: мама и три сестры. А преступником, в адрес которого в итоге прозвучит справедливый приговор, является твой собственный отец. Однажды Настя приняла решение не позволять своей страшной травме определять дальнейшую судьбу и даже превратила свой опыт в миссию. Она открыла YouTube канал, где в подкастах разговаривает с людьми, также прошедшими через подобные ужасные события в детстве. А, будучи юристом по образованию, создала бот поддержки, с помощью которого помогает жертвам насилия инициировать уголовные дела. В семье Насти насилию подверглась не только она сама, но и её старшая сестра, что, вероятно, сплотило их последствия в борьбе за справедливость. Чат в мессенджере, где обсуждался ход судебного процесса над отцом Анастасии, символично назвала делом всей жизни, а сегодня признаётся, что по-настоящему гордится его итогом. 20 лет лишения свободы для преступника. Но победа в суде, к сожалению, не стирает прошлого. Когда Настя пришла на нашу съёмку и увидела в студии операторов и режиссёра, ну, то есть группу, состоящую преимущественно из мужчин. Это вдруг спровоцировало у неё острую травматическую реакцию. Она не смогла сдержать эмоций, расплакалась и выбежала. Такого вот на наших глазах случилось пронзительное напоминание о том, какую цену платят даже самые сильные победители. И какая внутренняя битва ежедневно продолжается в людях, переживших этот ужасный опыт.
— Настя, во-первых, спасибо вам большое, что вы пришли на интервью. Во-вторых, хочу вам сказать, что я очень рада с вами лично познакомиться. Вы совершенно необыкновенная красавица. Так я на вас любовалась на вашем YouTubeканале и тоже думала: "Какая же красавица просто, что не программа, то вы просто удивительно, прекрасно и в жизни вы подтвердили это". Спасибо вам большое. Аналогично. Вы очень красивые. — Ну я так хотела уточнить, у вас как бы насколько для вас комфортно сейчас вот обстановка, потому что я слышала, что когда вы пришли, для вас был какой-то немножко стресс. Как бы вы уже привыкли к этому? — Да, я сейчас уже чуть-чуть пришла в себя. Просто Да, я в последнее время очень тяжело отношусь к мужчинам, которые рядом со мной находятся. — Ну это у вас же тоже операторы мужчины, как я видела на вашем канале. — Э сейчас нет.
— Уже нет. Тогда хотела вас спросить начать с того, чтобы узнать, вступил ли приговор в силу и потому что были какие-то апелляции, возможно, со стороны защиты или отец уже уехал как бы, собственно говоря, на — О, с отцом, да, конечно. Приговор вступил в силу ещё в конце прошлого года, — так? — То есть он уже почти год как сидит, собственно, не в СИЗО, а в тюрьме. — Ага. Угу. — Полноценно. — Апелляции ещё возможна со стороны защиты или нет? Э, апелляция уже была, и ни к чему она не привела и не приведёт. — То есть приговор, который был озвучен 20 лет строгого режима, как бы сейчас в силе и уже не отменяем. Ну хорошо же, тогда мы, э, ещё вернёмся к этой ситуации, но я бы хотела спросить вас, что мм в вашей семье и часто можно услышать и от вас и от ваших близких формулу такую, что мы посадили отца на 20 лет и очень гордимся этим. — Да. кто, собственно говоря, вот эти слова так соединил, сочинил, потому что это звучит как мантра и аффирмация такая. — Ну, безусловно, всем этим, так как начала заниматься я, и больше всех, наверное, это было нужно мне, э, это я как бы и вывела. То есть мы посадили, мы молодцы, мы это дело сделали, мы это сделали вместе, поддерживая друг друга. И да, этим можно гордиться, потому что, ну, очень много подобных историй, которые заканчиваются совершенно не как
Почему тема сексуального насилия над детьми сейчас так обсуждаема в соцсетях?
у нас. — Сегодня вообще тема о сексуальном насилии над детьми неожиданно стала очень популярной в Ютубе в частности. — И у вас у самой есть канал, собственно говоря, на который могут прийти жертвы насилия. И как вы думаете, почему именно аа ну вот сегодня это стало настолько а темой а для обсуждения? — Ну, скорее всего, потому что этого слишком много, и девочки и мальчики, они устали молчать. Сейчас эта тема старается замалчиваться. И даже вот, к примеру, у меня на канале и на подобных каналах, если звучит слово петели, то, скорее всего, не придут рекламодатели. — Угу. — То есть, ну, никто не хочет быть связан с этой темой. — Это однозначно так. Мы вот этот выпуск тоже знаем и осознанно идём на то, что у нас не будет рекламодателей в нём. — Вот. Да. И у меня также на канале рекламы нет. А сейчас девочек очень много, которые в интернете заявили об этом. Во-первых, потому что это рвётся
уже, это нужно рассказать, нужно об этом говорить, и это один из способов решить эту проблему. То есть начало для начала просто эту проблему выдать на первый план. То, что эта проблема вообще в целом существует. Кто-то вот ну вот я, к примеру, я стараюсь помогать другим, то есть зацикливаться на своей истории я не хочу. Я лучше вот также буду проживать эту травму, но с другими людьми через их опыт, то есть помогая им. Ваша семья четыре сестры. — Угу. — А сколько лет сейчас вот вам и всем вам? — Мне 28. У меня есть младшая одна сестрёнка Ей 18 и две старшие. Одной 32, другой 35. — Угу. — Или 36. 36 исполнилось. Вот она, кстати, вас очень любит и очень просила мне передать вам привет. — Спасибо вам большое. Поскольку я с ней тоже заочно знакома видео и у вас на канале, то, значит, тоже взаимный привет от меня. — Как я поняла, из всей вашей семьи подвергались насилию только вы и как раз самая старшая сестра. — Да.
Не только изнасилование. Что включает статья о преступлениях против детской сексуальной неприкосновенности?
А вообще давайте определим с вами, что такое насилие над детьми, потому что, как я поняла, ну, люди все, — да, эту терминологию важно как бы установить, потому что, конечно же, там в первую очередь, когда произносится слово петели, как бы то все люди думают, да, все люди думают, что, да, исключительно там половой акт. А что на самом деле как бы — насилие - это всё, что происходит не по воле, собственно, человека. Изнасилование - это естественный половой акт, — то есть только женщины с мужчиной и только вагинально. — А действие сексуального характера с применением насилия, там насильственные действия сексуального характера, это всё остальное. — Угу. — В целом термин у нас сейчас это более вот бытовой такой. В законодательстве его нет. А как там формулируется? — А просто насильник, э, либо, ну вот, да, преступник, преступление против детской сексуальной неприкосновенности детское до 16 лет. — Угу. Тогда можем ли мы с вами
определить, что именно пережили вы? А, — сексуальное домогательство, то бишь прикосновение к интимным местам, э, без проникновения. А вы осознавали, что это именно действие сексуального характера? — Да. В момент, когда, ну, собственно, был основной период, ну, основной эпизод, мне было 9 тире 10 лет. И да, тогда я точно понимала, что происходит. Я уже до этого видела детское пор, которое он мне показывал. — Прямо показывал. — Ну, он смотрел его при мне, а я играла. — Угу. То есть он не говорил: "Вот посмотри ещё что-то". Он просто это делал при мне, я сидела рядом, а я уже представляла, что это такое. И в моменты, когда он начал меня трогать, думая, что я сплю, — я понимала, что двигаться нельзя. Если в этот момент я подвигаюсь и он поймёт, что я не сплю, значит, это происходит по-настоящему. Я просто замерла. Вот это вот Ну, есть же три реакции, да, на стресс. Бей, замри, беги. — Я замираю, всегда замираю.
Как педофилы понимают, какой ребёнок не убежит и не закричит?
— А можно ли сказать, что это вообще такая основная детская реакция? — Аэ если ребёнок раскован, если ребёнок не подвергался насилию до этого, то есть, да, психологическому, физическому, любому, а он скорее убежит. закричит, убежит. Что это такое? Ну не трогай меня. Ну его его, скорее всего, и не потрогают. То есть тут м они очень чутко понимают, какой ребёнок, можно ли к нему как-то подобраться. И, ну, естественно, по нам было понятно, что можно, потому что нас так воспитывали изначально. То есть он же нас и воспитывал.
воспитывал. Слушайте, а как вообще сложился такой образ жизни у вашей семьи, что, собственно говоря, это многодетная семья, но как четверо девочек и почти все так вот подряд, что работала мама, а отец не работал, что у него не удавалось наняться на работу или он был какой-то такой суперредкий специалист, как зачем ему нужно было на работу, если мама работала в целом? Ну он искал себя, он такой темщик. И там что-то посмотре там ему интересно, он что-нибудь будет варить. Ну вот из сварки там из металла какие-нибудь скульптуры. Здесь он поедет где-то поработает настройки, что-нибудь заработает, купит компьютер. Но денег как таковых, то есть на постоянной основе на жизнь какую-то не было. — То есть мама работала на нескольких работах. Мама работала в школе учителем начальных классов поначалу. Также подрабатывала там уборч со сторожем в доме культуры, после чего она получила высшее образование, она стала уже педагогом-психологом. Ну и также брала все вот все ставки сверху, там и классное руководство, и учителем по музыке она работает, и, ну, там всё, всё сверху, что можно. Мм, я должна констатировать, что в вашей семье
Как мама и сестра согласились дать интервью Насте?
царит сегодня, э, совершенно небывалая открытость и, ну, вот факт того, что на вашем канале, собственно говоря, была и ваша мама героиней, а, разговора, — есть, значит, ваша сестра, как, с которой вы вместе рассказывали, как вы, э, проживали эти периоды своей жизни. Вот в момент, когда аа до тебя домогаются, то есть и ты ничего не можешь сделать, в этот момент ты просто думаешь так: "Ну ну, ну я, значит, вот такая вот моя судьба, значит, вот такая я, значит, мной можно пользоваться. Ну, значит, так надо". — Угу. — Ну, значит, вот так правильно. То есть если я бы в моменте чувствовала, что так не надо, я бы поехала кукушкой просто сразу же. — В моей жизни тоже была ситуация похожая на вашу. Мой отчем тоже домогался до меня. — Дед Витя. — Да, но сказать я об этом не могла. Не даже вам, потому что дедушка вам нужен, и я не могла сказать об этом маме. Кроме него были ещё мальчики и молодые люди, которые пытались изнасиловать довольно регулярно. Но рассказывать об этом маме тоже как-то не получалось. Огорчать маму было нельзя. И это, конечно, просто, ну
Почему не говорила маме и сёстрам, что с ней делал отец?
поражает именно, ну, тем, как откровенно, как открыто, как прекрасно вы можете сегодня это обсуждать. Но так было не всегда, прямо скажем. К сожалению, — мы всегда были очень дружны, мы всегда очень крепкая какая-то связь с сёстрами и с мамой тоже. Э-э, но вот именно тему насилия, тему отца, да, сравнительно недавно у нас. — Я хочу понять, почему это было зона умолчания, потому что я думаю, что это тот, э, ужас, который испытывают многие родители, ну, а — задумываясь о потенциальных таких вот событиях как бы со своими детьми. И как я понимаю, вы производили впечатление там благополучной семьи, и вы все дружны и друг к другу прекрасно относитесь. Что мешало, а, прийти к маме и вашей сестре и вам, собственно, — как раз-таки это и мешало. А вся наша семья, ну, мама с папой, да, в частности, они строили вот эту картинку благополучно семьи, где всё хорошо, девочки, доченьки хорошенькие помогают, всё-таки блондиночки с одинаковыми косичками, а им нужна была эта картинка. И, соответственно, мы, дети, должны также играть в эту игру и строить вот эту картинку. — Так. — И только когда уезжаешь, уже начинаешь свою жизнь как отдельный вот обособленный человек, э, понимаешь, что а зачем это было нужно? А почему вообще я должна играть эту роль, если на самом деле всё было иначе? И начинается вот этот вот бунт такой внутри. И потихонечку вместе с этим бунтом вышло вот и насилие.
— Посмотрев множество историй такого рода о насилии, я всё равно как бы, ну, как родитель тоже, наверное, отчасти там пытаюсь проникнуть аа в то, как возникает это. Ну, как бы условно говоря, родители делятся на две категории. на те, которые знают, но делают вид, что ничего страшного не происходит. И такое то ли это пребывание в иллюзии, то ли это жестокость как бы такая. И те, которые не знают, я думаю, как можно не знать. Вот если это был какой-то единичный случай, есть возможность не знать. Но в таком случае всё равно есть какая-то вина родителя в том, что ребёнок об этом не рассказал. И вот как понять, что если с ребёнком такое произойдёт, то он расскажет. Это тоже очень важно. Важен диалог, налаженный между мамой и ребёнком, к примеру. И если ребёнок может рассказать там о своём опыте каком-то вот как с мальчиком поцеловалась в первый раз, если об этом может рассказать, значит и о насилий также расскажет, скорее всего. — А у вас не было такой степени доверия в вашей семье? — Нет. Когда у мама спросила, что такое секс, она сказала: "О боже, вырастешь, узнаешь — и всё". То есть полового воспитания ноль.
Почему боялась сказать маме, что начались месячные?
ноль. — Я боялась маме сказать о том, что у меня месячные начались год. — Господи. четыре девочки. — Угу. — И мама не рассказывала об этом. — Маму стыдили в детстве за любые проявления какой-то вот взрослости, может быть, я не знаю, как это, женственности. И это просто транслировалось обратно. То есть мама, может быть, не виновата в этом, да, потому что это просто трансляция этого. Она не знает, как иначе. Она видела вот один пример — в своём детстве, и она по этому примеру и воспитывает дальше. Да, она потом уже начала развиваться и вот эти вот шаблоны ломать. Угу. — Что очень хорошо. Кто-то с ними живёт всю жизнь и не ломает. Мама молодец в этом плане. — В наше время лишиться девственности можно было и нужно было только с мужем, только в браке, только если ты уже, ну вот на всю жизнь и навсегда. А так получилось, что я не дождалась брака. Ну, то есть так случилось, что первая ночь у нас была до брака. Ну, и вот эта вот простынка со следами оказалась у его мамы на глазах, и она её просто привезла и повесила на забор моих родителей в то время, когда я была на
учёбе. — Вы поссорились с мамой? Вы это как-то на своём канале? — Да, но я не могу сказать, что вы поссорились. Хорошо, не поссорились. А что, вы перестали с мамой общаться? У. Вовое интервью, в котором вот между вами такой взаимопонимание и близость, да. — Что должно было произойти, чтобы вы всё-таки вдруг не захотели общаться с мамой? — Я работаю с психологом. Я в терапии каждую неделю я работаю, иногда по два раза в неделю. Ээ, и какие-то моменты всплывают. Так, — и у нас же с мамой много эпизодов было, не только касаемо отца. С отм, конечно, тоже, но насчёт него я на неё не обижаюсь, у меня нет какой-то обиды. А все остальные моменты, конечно, то есть много, много было моментов, которые меня как-то задевали в детстве. Сейчас я до сих пор их не прожила до конца, поэтому не могу и не хочу как-то взаимодействовать с ней.
ней. — Она как к этому отнеслась? — Она попыталась сделать вид, что ничего не было. Это, естественно, самая обычная реакция в нашей семье, которую я хочу искоренить и которая потихонечку искореняется. После конфликта просто сделать вид, что ничего не было. Никто не извинится, никто не сделает работу над ошибками, никто не скажет, что вот ты немножечко заделал мои границы вот в этом, в этом. Мне вот это, вот это неприятно, давай, пожалуйста, больше так не будем. Хорошо. Такого никогда не было. Было такой просто крики, ругонь, все уходят по своим комнатам. Через полчаса, час все встречаются на кухне и всё, ничего не было. И потом всё сначала вот так по кругу. Ну тогда, да, тогда действительно проблема никакая не решается, как бы, потому что, ну, сбросили как бы пар. Угу. — Потом опять поделали вид, что сейчас я понимаю, что у меня нет сил решать эти проблемы. — У меня слишком много злости, и если я — начну решать эти проблемы, то, ну, я вспылю, я не хочу. Мне психолог говорит, что мне сейчас нельзя злиться, потому что эта ярость, если выльется, её можно не проконтролировать. — Ярость. То есть так много накоплено, — да? Ну, не только на мать в целом. И это как раз-таки одна из причин, почему я сейчас не подпускаю к себе мужчин.
— В 13 или в 14 лет вы покинули дом? А, — получается, первый раз я уехала в 14. Да. — Вы поступили в колледж? — Нет, я сначала уехала, а перевелась из школы. Я вот поругалась сильно с мамой. Я забрала документы из школы, перевелась в другую, устроилась на работу. Меня взяли работать официантом, после чего я стала старшим официантом, после чего стала администратором где-то за полгода. — Вы поссорились с мамой по своим причинам или это была попытка сбежать всё-таки из дома? — Всё вместе. Я всю жизнь пыталась сбежать из дома. Я всю жизнь мечтала повзрослеть. Я очень хотела повзрослеть и уехать. И сейчас я счастлива, что я взрослая. — А, мама, вот когда происходили такие события, всё-таки у вас и старшая сестра максимально быстро уехала из дома, и как-то стало понятно, что она прямо буквально ненавидит отца. — Да. — Ну, что вообще могло бы быть каким-то звоночком? А вы уехали тоже, как только смогли. Там вот 14 лет вы уехали. А маму это не настораживало, не наводило на мысли? То есть просто такие люди, вот как я всегда считала маму, и в целом вся семья так считает, знае страусы, которые голову в песок прячут, если что-то происходит, ничего не вижу, ничего не слышу, у меня в жизни всё хорошо, я стараюсь ничего не замечать. И вот это обычно приводит вот к подобным последствиям. — Угу. — Когда дети страдают. То есть, если ты
живёшь в какой бы то ни было иллюзии, как я понимаю, ваша мама была идеей такой вот большой дружной семьи, для неё это было очень важно. — А, — и это было гораздо важнее — реальности, — да, — реальности, в которой было, в общем, некоторое насилие по отношению к ней, как я понимаю. Там отец мог поднять на неё руку и — тель ружьё, да. — Ну, это же довольно, так сказать, — страшные звоночки точно несчастливой жизни. — Страшно вообще нет. Но это и не смущало. — Но другого-то не знали. В деревне мало каких-то примеров отношений, которые бы хотелось повторить. Угу. — Ну у неё муж не бухал. — Это уже. Угу. — То есть со стороны картинку можно было построить идеальную. Небухающий муж, жена работает в школе учительницей, четыре девочки красавицы. В 12 лет вы
всё-таки пытались позвонить на линию, горячую линию каких-то психологической помощи. Видимо, тогда это только-только начиналось. Это вот вся история, что можно было куда-то позвонить. — А очень часто крутили рекламу по телевизору. Вот это 8800 2122. — А так — до сих пор этот номер является линией поддержки. Да. Так. — И я его как-то запомнила. Вот я до сих пор его помню. Он отпечатался у меня в голове, что если что, я туда позвоню. Угу. психологов не было. В школе был психолог, это была моя мама. — Оу, — как бы у всех была возможность поговорить с психологом, а у меня нет. — Угу. — Такое тоже несправедливость. И да, в какой-то момент я уехала на велосипеде в соседнее село просто по дороге, как обычно, и решила позвонить. Я рассказала, что со мной было, что делал отец, на что. Да, мне ответили, что, ну, сейчас же не насилуют, сейчас же не трогает, ну не надо рушить семью. Зачем? Не рассказывай никому. — Вам это казалось убедительным ответом? — Ну да, конечно. Я поверила в то, что если я расскажу, то это будет означать, что я разрушила нашу семью. То бишь ответственность за последствия — лягут на вас. — Да. А вы так ощущали до звонка? — До сих пор ощущаю. Всегда у жертвонасилия они на себя всё берут. — Угу. — Ну я во всём виновата. Я до сих пор себя ругаю за за то, что отец в тюрьме, к примеру. За то, что вот он такой, я его не вылечила, я ему не помогла. — Я помню, что я ходила топиться. Я помню, у меня был момент, когда я просто ушла из дома. Я это была почти ночь, я ушла за озеро. То есть там вообще ещё в кусты, в кусты. И я просто сижу и смотрю на воду и понимаю, что вот туда пойти и утопиться мне будет легче сейчас, чем вернуться домой.
Почему чувствует необходимость делать «злое лицо»?
— Я слышала, что, э, у жертв э именно сексуального насилия, ээ детского сексуального насилия почти всегда м есть такая корреляция с тем, что они потом обязательно подвергнутся какому-то насилию, там в школе, например, они будут подвергнуты булингу, какой-то травле, бойкотом. И это может быть и в институте, и на работе. То есть, что как будто бы они на себе несут какую-то такую печать этой жертвы. Испытали, это вот эта жертва. — Всё, жертва, она будет всегда. Сейчас — вы не производите впечатление жертвы совсем. — Сейчас нет. Хотя это всё зависит от моего состояния. В момента, когда я расслаблена, а когда я, может быть, грущу, каждый раз появляются какие-то мужчины рядом, которые захотят мне покискить или спросить, что у меня под юбкой. И поэтому терять лицо и как-то быть не в себе, не держать себя в руках нельзя. Обязательно должно быть вот это вот злое лицо, — когда я нахожусь в обществе.
— Угу. В школе, как было? — В школе меня били. Ну там было, было тяжело. Меня били девочки, и они на класс старше меня были, и мальчики из их класса проявляли ко мне внимание. — Ага. — Мальчикам я отказывала от этого. Потом мальчики до меня злились, а девочки злились из-за того, что внимание какое-то ко мне есть. А я, как вы видите, люблю одеваться, ну, нескромно. Мне нравится выглядеть красиво. Мне хочется так выглядеть. И в школе было точно так же. Какие-то рубашечки, красивенькие юбочки и прямая ровная спина, да, из-за игры на фортепиано. Может быть, есть какой какой-то надменный взгляд, но чувств таких нет. — Наоборот, скорее. — Угу. А почему вы никому не могли пожаловаться? Потому что знали, что вам не помогут. Ну, например, можно было бы пойти там не к учительнице, к директору, не к этой учительнице, а к другой учительнице. — Очень большая проблема в том, что я не знала, что так можно. — Никто не сказал, нигде не написано о том, что если у вас какая-то проблема, подойдите, пожалуйста, к заучу по воспитательной работе, подойдите к психологу, подойдите к социальному педагогу, — к кому угодно. Эти люди там на зарплате, они для этого там и сидят. — Угу. Но никто не знает о том, что этим можно как бы воспользоваться. Да, ну психологу понятно, я не смогу не могла бы подойти, но Почему вы не могли подойти, например, к своей маме, чтобы поговорить с не о том, что вас бьют? — М в тот момент, когда у меня вот были вот эти вот проблемы в школе, тогда у мамы родилась младшая дочь, вот моя сестрёнка, и она была полностью там, ей в целом не до меня было. И когда я просто заходила домой, ну, то есть ей уже до этого позвонили, на меня нажаловались или там я что-то опять не так сделала, она начинала дома ругаться на меня, и мне тогда было лучше, чтобы она просто не обращала на меня внимания. Ещё какие-то свои проблемы ей выливать. Нет. — А можно поговорить про вас, про ваш
выбор одежды? — Да. А знаете, у нас сегодня такая с вами тема, как бы, да, она касается сексуального насилия над детьми. Вы пришли в экстремально короткой юбке, — да, — в которой, в общем, собственно, ровно сесть невозможно. — Да, очень опасно, — да. А ээ меня это очень удивило. Не потому, что именно сюда вы пришли так, а что вы вообще в принципе так одеваетесь, потому что это выглядит, конечно же, — честно говоря, я женщина, поэтому я имею право вам это сказать. Если бы я была на моём месте сидел мужчина, так это вообще было бы, наверное, ну, совсем заявочкой. Но это выглядит провокацией, — провокацией внимания. И провокация внимания именно к вашей сексуальности. У вас офигенной красоты. Ноги длинные, от ушей. Всё правда. А, и их есть смысл показать. Но это экстремально коротко. — Угу. Пока я шла сейчас сюда на съёмки, да, очень много мужчин, ну, они в целом очень часто смотрят, а когда юбка короткая и ещё чаще. — Я так не хожу по улице, — я так только снимаюсь в таком виде. По улице я хожу в спортивках чаще. То есть в чём таком? Либо в брюках. Да. — Так. Аэ, почему я так одеваюсь на съёмке? Не знаю. Хочется, нравится мне. Вот всегда мне нравилось быть. — То есть у вас какое-то такое противоречие. Вы сейчас держитесь от мужчин подальше, — от бо от незнакомых мужчин. — Ну, понятно, а кто на вас вклюнет, как бы, который вот увидит эти ноги, как бы знакомый что ли мужчина? Конечно, незнакомый. Вы хоти, — возможно, возможно есть вот эта долька провокации, — чтобы преодолеть себе. Нет, потому что во мне есть эта злость, и я хочу себя воспитать, чтобы следующий мужчина, который обратит на меня внимание, захочет э как-то некрасиво сделать какой-то, ну, оказать какое-то внимание, там покискить мне, да, вот — и вы ему откажете. — Не то, что откажу, я на него солью всю ту агрессию, которая у меня накопилась на тех, рядом, с кем я промолчала. — Ага. То есть вот — А можно же схлопотать и обратную агрессию. — Ладно. Вы мне перед сбой.
— В 16 лет вы пережили насилие. Много было. Не только в 16. — Ну, ээ, — ну это я следую за вашим блогом, а, и знаю историю, которую вы рассказали там, что в 16 лет в Петрозаводске вы встретились с каким-то — мужчиной, с которым вы переписывались и который, собственно, — не могу сказать, что это вот, — ну, то есть это также изнасилованием не назвать, — да, — это понуждение к действиям сексуального характера — и там создание распространения порно, — да. Мм, это также вот последствия. Я уехала из дома, я почувствовала свободу, такая можем тусить. Э, ну вот потусила. Ну как бы на тот момент мой мозг подумал: "Ладно, насилие мы переживём, неважно, просто живём дальше, забудем об этом". Но он не хотел, чтобы я его забывала. Он постоянно писал: "Хотел встретиться". Я не хотела, я ему отказывала. Ээ, он же начал меня шантажировать тем, что какие-то фотографии сольёт. Сказал, что делал фотографии в этот момент. И я испугалась. Мне меня отвели в следственный комитет. То есть какая-то подруга подру сестра подруги меня отвела в следственный комитет. — Там написалось заявление. То есть, да, я просто рассказала своей истории. Мне сказали рассказать, я рассказала, а подпись поставила, всё, заявление написаны, уже не отвертишься и всё. обратного пути нет. — Угу.
Как добиться обвинительного приговора, если преступник – внук влиятельного человека?
— А учитывая, что этот человек, которого, на которого, собственно, было написано заявление, он в этом суде работает. Он внук он внук кого-то там из верхов в Карелие. — И, ну, было очень серьёзное и тяжёлое дело. И то, что у него обвинительный приговор - это чудо. — Угу. Потому что люди, которые им занимались, ну, как-то знали, что делают, и им было неважно, что это за человек и какой у него там дедушка. А они меня посадили под программу защиты свидетелей. Они сняли мне квартиру, выдали двух охранников. Я с этими двумя охранниками ездила на учёбу, на суды, на допросы, очные ставки и вот всякое такое. — Угу. Они моими лучшими друзьями стали по итогу. Ну то есть в тот момент у меня не было никого, кроме этих охранников.
Почему не хотела, чтобы мама узнала об этой ситуации?
— Ну вообще вам было 16 лет, вы ещё были несовершеннолетней. И вашу маму не могли не известить о том, что, ну, как бы если заведено дело, её должны были просто как минимум вызвать там. — Я очень слёзно попросила не говорить об этом маме и вообще никак её не, ну, к делу не приписывать. Они выдали мне какого-то законного представителя. Ну, то есть кто-то из опеки был со мной в тот момент, — и он находился, ну вот женщина находилась и на судах со мной. — А это разве возможно при живых родителях выдать вам какого-то человека пекуна? — Да. — Так. И мама так и не знала. Мама узнала в тот момент, когда насильник приехал к ней домой и начал угрожать, что если ваша дочь не заберёт заявление, то вам капец. И тогда мама не поняла, что за заявление, а какая дочь, она сразу поняла. — Так и как она среагировала. — Она сказала: "Уезжайте отсюда, у моего мужа есть ружья, вам капец". Они уехали. — Мама с вами поговорила? — А просто после этого, да, она мне об этом рассказала, спросила: "А что это? А кто это тут ко мне приезжает? Не хочешь мне что-нибудь рассказать? " Ну, я рассказала и рассказала потом следователю, и маму вызвали на суд, так как это было также, ну, это было доказанием его вины. — И даже это обстоятельство не заставило вас, а, друг с другом поговорить? — Нет. — Почему? — Она, ну, единственное, что я попросила, чтобы она отцу не рассказывала, она сказала: "Хорошо". И всё. — Но у вас было какое-то ощущение, как оно относится к вам после такого события? — Ну, у меня было ощущение, что всё, она меня больше не любит ещё до этого. Ну, то есть я перестала быть её дочерью, да, хорошей, когда начала заниматься сексом. Соответственно, ну вот как я ей рассказывала, что секс - это грязь, всё. — Но мама же об этом не знала. — Ну неважно. Всё, я грязная, значит, мама меня больше не любит. А почему вы сказали, чтобы она отцу не говорила? — Что я его боялась? — Что он что с вами сделает? Я не знаю, но в тот момент я уже не жила с ними. Просто этот страх-то он постоянен. Ты его уже боишься, не знаешь, чего боишься. Просто не знаешь, почему. Просто потому что так заведено. Привыкла.
Привыкла. Как так получилось, что при всём при том, что вы уехали, когда из дома, то даже уехали к старшей сестре, она уже тогда жила в Петрозаводске, и только в 22 года вы узнали о том, что насилие происходило с ней. — На самом деле, я сама удивляюсь этому. Я не знаю, почему и как вообще сработал мой мозг. У нас было очень много моментов, когда мы могли это обсудить. Очевидно, она ненавидела отца, но у меня как будто бы не возникало вопроса: "А почему? " То есть я как будто бы знала и но при этом как-то, ну, оно закрывалось. — А вы ненавидели отца или нет? — Нет. — А — не могу сказать, что я его ненавидела. сейчас ненавижу. — Угу. Как вам кажется, это вообще в принципе свойственно жертвам вот именно насилия в детстве? А как бы, не знаю, капсулировать этот опыт, закрыть, забыть, постараться о нём не вспоминать. — Именно так и работает чаще всего. Но это способ выжить у нашей психики. То есть будь я там в детстве в своём, в этой деревне, в свои 14 лет с этим же осознанием, как сейчас, я бы не вывезла. То есть у нас мозг тоже не дурак. — То есть он просто это выкидывает и как бы делает вид, что этого там не было или там было, но ничего страшного. — Вот было ничего страшного, не знаю. А вот то, что до этого не было, ой, мне это приснилось. И это не произносить вслух, а у себя в голове просто: "Ой, всё, уйди, уйди". Вот мысль отгоняешь просто и всё, и оно уходит. — Если бы я в тот момент знала, что с тобой такое же происходит, — ну я бы точно вздёрнулась. Ну то есть я бы не смогла это пережить. — Ну скорее всего, если бы в тот момент ты это узнала, у нас была возможность это обсудить. Мы с тобой очень крепко общались. И почему-то всё-таки наш мозг решил, что не стоит это обсуждать, потому что скорее всего, потому что скорее всего на тот момент мы бы в полицию не пошли, и всё бы закончилось очень плохо. Скорее всего, мы бы его просто убили.
Догадывалась, что сестра также подвергалась насилию?
— А как вы вышли на беседы с сестрой? Что вы до этого ходили к психологу? — Да, я поработала с психологом недолго. Я где-то 2 недели пропила антидепрессанты. — О, — да. И, ну, я перестала их пить, потому что пиво выиграло всё-таки. И да, мы пили пиво с сестрой, разговаривали просто о чём-то. И, ну, меня щёлкнуло, вот надо спросить и всё. Я спросила: — "А у вас для этого были какие-то вообще подозрения относительно всех сестёр? Или вы думали, что, ну, как бы что, ну, вряд ли, — до этого, вот это в моменте вот произошло, да, осознание, что надо спросить. И до этого момента всё это время я думала, что это был сон, что этого не было. Ну, даже если и было главное, что только со мной, чтобы это не тронулось сестёр, что вот у меня было ужаснейшее детство, я пережила ад, но надеюсь, что у вас такого не было и для того, чтобы было, — что я взяла это всё на себя, чтобы у вас такого не было.
Почему дети в деструктивных семьях считают своим долгом всем помогать?
— То есть даже такая есть мысль у ребёнка, что он забирает на себя всё зло — и тем самым оберегает других. Ребёнок, тем более подвергшийся насилию, тем более видевший, как, к примеру, маму избивают, да, он будет дальше гиперответственным, потому что будет чувствовать ответственность и за маму, и за папу, и за сестёр. Но если мама на его глазах сама не может себя защитить, то как бы кто ещё её будет защищать? Конечно, ребёнок. — Угу. И да, у меня до сих пор, ну вот до момента ссоры с мамой у меня была ответственность за неё. Я там у неё что-то случилось, она мне сразу звонит. Я там всё вот это вот заменяла полностью мужчину в доме.
— На вашем канале аа вы говорите о том, что у вас есть некий чатбот, в которые можно написать э и в который могут написать, значит, жертвы насилия. Вы подсказываете, куда можно обратиться и так далее. То есть вы организовываете такой коннект, что ли, как бы, да, для тех людей, которые бы боялись, — да, как посредник работаете в этом смысле. Просто вот в чём дело, почему мне удалось добиться приговора, почему, собственно, отец сидит всё равно. Потому что в нашей стране в целом так работает. Важно уметь найти хороших людей, хороших сотрудников. Да, почти всё решают связи. И в этом случае также, если бы не хорошие знакомые вот, которые сейчас работают в детском отделе Санкт-Петербурга, никто бы кроме них не взялся бы за это дело и тем более бы не довёл его до конца. Так — и поработав, ну, посмотрев, как они работают, подружившись с ними там и так далее, ещё найдя нескольких людей по всей России, я сейчас являюсь вот тем человеком, как бы, который эти связи предоставляет людям, у которых их нет. — Угу. — Да. Просто прийти в отдел полиции, ну, это в 99% бессмысленная затея, да? можно прийти в следственный комитет, там вероятность побольше, что кто-то возьмётся за это дело. Но тоже не факт. Тем более, если дело сложное, вот как у нас, например, с истёкшими сроками давности. А через меня мы находим людей, которые возьмутся, которые не осудят, которые не обвинят жертву, которые не будут относиться вот так вот. — Угу. Ну, в этом моя работа, в этом задача вот бота поддержки, который я веду. — Также постепенно подвигал мои границы ко всему, а, и начал происходить уже секс. То есть — восемь примерно лет получается, — да? Ну, если это третий класс, 910. Вот так, да. Отвозил меня в школу перед школой и — каждый день перед школой. — Каждый раз, да, перед школой. Ну, это действительно крайне важная задача, но кроме всего прочего, вы говорите, что вы ещё можете там помочь человеку сориентироваться, а как раз с жертвой насилия или как
определить, например, был ли ребёнок как бы подвергнут там, а, насилию и так далее. Можете ли вы поделиться, скажем, какими-то лайфхаками, потому что у меня довольно широкая женская аудитория. Может быть, можно какие-то там, не знаю, самые первые признаки оценить. — Как понять, что ребёнок подвергся насилию? — Да, — ну тут сложно. Если ребёнок об этом не рассказал, значит, очевидно, проблемы уже были в воспитании. И пока их не решишь, нормального диалога не получится. Ребёнок, скорее всего, и не скажет. Можно ребёнка 10 раз спросить. было что-то. Трокал кто-то тебя? Он скажет: "Нет". Если бы меня мама или кто-то спросил, было ли что-то такое, я бы сказала: "Нет". — Почему? — Потому что а что из этого получится? А что будет? Кому доверять? — То есть это базовое недоверие взрослым? — Да. Ко всем. — Угу. — Это случается в тот момент, когда происходит насилие, базовое недоверие взрослым или это как бы одна система? Ну, это всё взаимосвязано. И что появилось раньше, тут сложно понять, да? И что, например, было первым эпизодом насилия в моей жизни, тоже сложно понять, да? Это было в 5 лет, когда я первый раз увидела э поздно, либо это было там, не знаю, в 4 года, когда я почувствовала какой-то животный взгляд отца. Или это было в 9 лет, когда он потрогал первый раз. То есть тут сложно сказать. А не неналаженный контакт мамы и ребёнка, да, ну, родителей, ребёнка, не обязательно мама, это и папа может быть тоже хорошим родителем. — Угу. — Э, это первостепенно всё-таки. Тут больше советы всё-таки, чтобы не допустить насилие. А как определить, было оно или нет? Если ребёнок не рассказал, то, скорее всего, и не расскажет. Нужно идти к специалисту. Есть психотерапевты. психологи, которые могут узнать о том, было ли насилие с ребёнком, не спрашивая напрямую, как-то вот аккуратненько через какие-то тесты, рисунки там, ну, какие-то опосредованными какими-то способами. Просто именно так. Я, например, у младшей сестры узнавала, было ли с ней насилие, потому что на тот момент, когда вся эта история началась, э ей было там 12 лет, она ещё была маленькой, и ей как бы вываливать вот всё про её отца и про нашу жизнь, я думала, что неправильно. Поэтому мы отвели её к психотерапевту, кото который вот аккуратненько узнал, было ли что-то с ней. Он сказал: "Не было, к счастью". У имете в виду, когда началось, когда вы начали, — когда мы вот с сестрой поговорили, когда вся семья узнала о том, что мы подвергались насилию. — У А
для у сестры такая же была история, как и у вас? То есть не было непосредственно полового акта, но были какие-то, — да, непосредственно полового акта не было. Аа но вот подобные эпизоды, как со мной, когда он меня трогал, — да, — были гораздо чаще. — Угу. Самое мерзкое, как по мне, ну, отвратительно. — Угу. Вы с ней обсуждали, почему она о маме не говорила, или это по умолчанию было понятно? — Я не помню, задавала ли я вот такой прямо вопрос, но я думаю, не такой же ответ, как и у меня. Просто не видели в этом смысла. Но мама не хотела об этом знать, мы не хотели об этом говорить. Всё честно. — Моё чувство вины перед моими детьми будет всегда. Меня от него никто никогда не сможет освободить. И ни один суд мира не сможет осудить меня сильнее, чем я сама. Всё, что я могу сделать, это научиться с этим жить.
— Это мысль, что мама с этим не справится. — Да. — А тогда я потеряю и её, как бы, условно говоря. — Угу. Либо если она не сделает с этим ничего, ребёнок также потеряет её. — Ага. Да. И он тоже это как-то, ну, подсознани предчувствует. И — любо он понимает, что она не справится. И тут либо так, либо так. В любом случае, она теряется, если он рассказывает. Лучше жить вот в этой иллюзии, поддерживать маминую иллюзию и как — и пытаться делать вид, что это плохой сон. — А — когда вы с сестрой поговорили, ваши родители не были в разводе? Да, они жили с младшей сестрой вдвоём, отец иногда приезжал, но после этого развелись, как рассказала. — А вот развелись они в результате того
что вы сказали эту информацию маме. А вот любопытно, а что, собственно говоря, в 22 года вас сподвигнуло к этому? Потому что ведь теоретически вы нашли, ну, своего собеседника, как бы вы поговорили с сестрой, а там вы много плакали в этот вечер, ночь, как бы, не знаю, сколько, может быть, несколько дней даже вы это проговаривали. — Ну, а я хочу понять, что в 22 года поменялось, ну, в вашем осознании, что вы поняли, что смысл есть. А, но мне уже не так сильно нужна мама, как маленькой девочки. — Так, — то есть я уже взрослая, самостоятельная, и как бы, ну, что с мамой случится, да? Ну, будет ей тяжело, да, ну, мне тоже тяжело. Я в целом не хотела рассказывать. И когда она позвонила, я сказала: "Мам, ты не хочешь этого счи". А — что мама позвонила? Почему мама? Потому что мы не поздравили их с годовщиной свадьбы. — А вас всегда поздравляли? — Ну, конечно, это же праздник семейный, у нас же крепкая семья. И, ну, конечно, поздравляли. И тут мы ни я, ни Лена где-то неделю вообще ничего не писали, в общем, в чатике как-то и не поздравили. И мама решила позвонить: "Что случилось? " Ну, вот так вот наехать: "А как это так? Вы нас не поздравляете? Что это у вас случилось? " Я говорю: "Мам, не надо". Не, ты не хочешь об этом слушать. Я не хочу об этом говорить. Просто, пожалуйста, держи Соню подальше от отца. Соня младшая сестра. Она сказала: "Нет, давай расскажи". Она как будто бы разозлилась. Думаю: "Ну ладно". Отец подтил. Он настрогал меня и Лену. Угу. Хорошо. Она положила трубку, после этого перезвонила, говорит: "Ну, расскажи, пожалуйста, поподробнее". Я рассказала, а она как бы не понимала
что ей делать. Я её попросила никаких поспешных решений не принимать, просто выгнать его, если он дома, и не пускать его туда. Всё. Она ему позвонила, сказала: "Больше не приезжать, что на развод она подаст" и всё. А она сообщила, почему на развод пост? — Да, она сказала, что Настя мне всё рассказала. — Ну и что он среагировал? Как? — Ну он сказал, что мы дуры. Я не знаю, что именно в тот момент он сказал, но после этого он часто говорил, что ты этих дур слушаешь. Дальше он начал по деревне говорить, что Настя там что-то с ума сходит, придумывает про него. Но он себя пытался обезопасить. Да, изначально я ещё никому не начала рассказывать, я ещё в интернет не вышла с этим, а он уже начал говорить вокруг, что я там какую-то придумываю чушь про него. Но
у него достаточно сильное влияние это в деревне. Его слушают, его любят. — Почему? — Он такой компанейский мужчина. Он очень заводной, такой юморной. Его все любят до сих пор. То есть есть в деревне, безусловно, люди, которые меня поддерживают и верят, но есть те, которые, ну, может быть, да, он и насильник. Ну, зачем в интернет-то? — Зачем сажать — отца родного, хорошего человека? — Угу. — Даже бабушка так думает. — Его мама. — Мамина. Интересно
Как сестры и мама жили после того, как все всё узнали?
а что было с сестрой, когда она с вами поговорила? — Ну, мне кажется, ей было вразу тяжелее, чем мне. — Почему? Ну, то есть я в какой-то момент собралась, вот как раз-таки после разговора с мамой я собралась и поняла, что сейчас ответственность за всю семью лежит на мне, за мать, которая там с ума уже сходит, за сестру, которая тоже непонятно, что у неё там с менталкой, и за всех остальных, кто вот мог пострадать от него. И мне сейчас нужно этим всем заняться. сил. Ну, типа, у меня не было возможности упасть в депрессию куда-то вот из себя выйти. — Угу. — Лени, мы с Леной тогда какое-то время не разговаривали вообще. То есть не потому, что мы поругались, а просто потому, что мы не понимали, как с этой информацией дальше жить, что делать. Ну, потому что фактически рухнул ваш мир. На самом деле, как бы вы существовали в версии хорошей, прекрасной семьи, в которой как бы каждый из вас почему-то там не очень долюбливала отца. Ну почему там Лена ненавидела, а вы так, ну, нормально как бы, да? Ну, то есть как бы, ну, вот вся эта картинка сейчас просто распалась как бы на атомы, — да? Да. — Угу. — Полностью вся жизнь разрушена. Опоры нет никакой. Семья, ну вот была опора семья, да, её нет. — Угу. — Как жить дальше, непонятно. То есть Лена впала в депрессию, — да, — в отличие от вас, потому что вы мобилизовались на то, что вы сейчас главный стол. — Не могу сказать. Я не могу сказать, что я прямо не впала в депрессию в тот момент. Вот 3 года у меня были ужаснейшие. Я очень много пила тогда. — Ого. — Ну то есть я не могу сказать, что это прямо было, ну вот какими-то запоями, но сейчас, к примеру, я вообще не пью. И тогда до этого я тоже была крайне редко. Ну там типа может раз в месяц могла выпить, там ещё что-то. А тут мне надо было часто, потому что таким образом я выговаривалась. Я приходила в бар одна и
Почему Настя не плачет, когда рассказывает свою историю?
с барвинами сидела, разговаривала, и мне было пофигу, кому мне надо было рассказать. Представляешь, у меня отец пилм, и он насиловал не только меня, но и мою сестру. А я всю жизнь жила. Я об этом узнала буквально вчера. — Вот этот шок, который мне был, мне нужно было разделить со всем миром. То есть просто разговариваешь об этом, да, эти эмоции выходят, становится легче. То есть ты делишься с кем-то и вместе, как реагирует на это собеседник — или не имеет значения. — Ну сочувствует ли он вам? Говорит ли он? — Нет, сочувствие не надо. — Не надо. Почему? — Тем более люди какие-то психологи есть такие, которые начинают плакать — вместе с тобой. — Да. И меня это очень отталкивает. — Серьёзно. — А вы вот тоже сейчас сидите передо мной, как бы мы говорим на такую тему. Я понимаю, что эта мозоль уже набитая, как бы, тем больше вы прошли через следствие, как бы, то есть 100 раз это ещё рассказали как бы всем, кому можно и кому нельзя. Но я имею в виду, что просто количество людей, которых вы вынуждены были осведомлять, как бы рассказывает подробно, да, что как и делал и так далее, множество было. И поэтому, возможно, что называется, все слёзы высохли и или нет, или это тоже форма защиты. Это как бы вот так бровируйте немножко и как бы — это недоверие кому? — Миру, ко всем, да. То есть я своё вот эту вот грусть, печаль и себя ранимую — никому не покалю. Да, я это страшно. — То есть условно, если бы я сейчас тоже начала плакать на какую-то вашу информацию, вам бы это просто было бы неприятно. — Не то, что неприятно, я бы не поняла, как на это реагировать. Мне бы стало неловко очень. Мне бы А что, что я сделать для вас, чтобы вы не плакали? Вот как-то так. И сама заплакать не могу. То есть какая-то из информации, которую вот я могу говорить на камерах с людьми, с незнакомыми, я могу это рассказывать и не заплачу, а дома я подумаю об этом и разрыдаюсь. — Ну — то есть это вот и есть такая неустойчивость психики, во-первых. Во-вторых, постоянная как бы необходимость защиты. Вы ещё очень часто сидите у даже у себя в блоге, но и здесь я могу заметить, вы улыбаетесь, — да? Да, вот это защита улыбка это ээ это маска. — Маска. Со мной ничего страшного не случилось. Так, — да. Ну как бы э во-первых это и вот про то, что не плачу, и про то, что я улыбаюсь. Я терпеть не могу жалость — к себе — вообще. Да. Для меня, если человек меня жалеет, значит он ставит себя выше меня. Значит, как будто крест на мне ставят всё. Ну вот как на человеке. — Да разве это не может быть проявлением? Ну просто вот сейчас какчу, как сказать, локальной эмпатии в этот момент. — Вот это сочувствие. — Ага. — А жалость - это другое. — Ну типа я не коллега, я не — со мной в порядке всё. Я прожила тяжёлая, но я прожила, я справилась, как бы уважаете меня, — наверное, да. Звучит, конечно, не очень, но Да. — А что со средней сестрой?
Я ей рассказала сама, позвонила, но она живёт очень далеко. Она занимается важными делами. Я не могу говорить какими. А она очень крутая. И — вы ей звонили с опаской. Ну, смотрите, получается, есть старшая, подождите, вот есть старшая сестра, есть вы, есть средняя сестра. Абсолютно ведь может быть, что и там происходило всё то же самое, как бы это такая эстафета, которую, значит, сёстры друг друму. Я и заговорила об этом. — Так, — потому что мне надо было понять, было ли что-то с ней. Да, — э, слава богу, ничего не было. Но она вообще не удивилась. Вообще не было ни дольки удивления. Она сразу же поверила и сказала: "Господи, какой ужас". Ну, то есть опешить непонятно. Она не плакала, что очень хорошо. Мы просто вот так в шоке посидели. Я ей рассказала, потом потихонечку, потихонечку поменяла тему, и мы на хорошем попрощались. Ну, конечно, потом её это всё догнало, ей тоже было очень тяжело. После этого она приезжала, мы с ней в путешествие поехали и там уже всё обговорили, уже как-то с этим ужились. И
принятие решения о том, чтобы написать заявление на отца, было, когда она была здесь. Мы все вместе сидели дома вот всеми сёстрами с мамой. Мы от — разговора со старшей сестрой — до момента, когда вы сказали маме, прошло совсем немного времени. И ма да Да, и мама сразу же ээ подала заявление на развод, развелась и, — ну, как-то я не знаю, какие там временные рамки, но да, — но развелась. Аа, однако до момента подачи заявления, а, на отца прошло 4 года, — где-то. Так, да. — А каков был путь до того, как бы как принять это решение? — Ну, эти годы самые ужасные в моей жизни. И я даже не помню толком, что было тогда между вот этими алкогольными излияниями ээ души. У меня были очень токсичные отношения, которые вот закончились как раз-таки в момент уголовного дела с отцом. И слава богу, что они закончились. Ну, я набирала сил, я разговаривала с мамой часто, я помогала сестре, с сестрой разговаривала. И когда пришла в себя, вот заявление. И с сестрой, собственно говоря, происходило то же самое. Она проживала это время тоже тяжело. — Ну да, она до сих пор проживает, пьёт таблеточки. То есть как бы то время, когда это было умолчанием тайной, каждый из вас по отдельности, это было тяжело, но легче, чем когда вы это друг другу сказали. — Конечно, конечно. — То есть как бы когда А почему? Потому что пришлось уже этой реальности в лицо смотреть, — да? Ты встречаешься с реальностью, лицом к лицу. Это ты теряешь всё, что у тебя было до этого. Вот сколько сил было потрачено на то, чтобы эту иллюзию содержать. Угу. Сейчас это всё бессмысленно и уже невозможно. То есть как бы пытаешься сложить. Я пыталась
эту стеночку обратно возвести, пыталась поговорить с отцом, пыталась, ну, как бы, ну, может быть, сторговаться, может быть, ну, не так всё плохо, может быть, мы его вылечим. Мм, он ничего не делал, он только скатывался и продолжал скатываться. — Что вы подразумеваете под этим? Он скатывался, что он выпивал, — он начал пить. Он употреблял наркотики, он потерял часть зубов. Ну то есть вот к моменту, когда уже написали заявление, он выглядел очень плохо. — Но вы говорите, что у вас была надежда на то, что его можно вылечить. Что это значит? Что вы хотели, чтобы он делал? Что? — Я не знаю в тот момент я не знала, что именно. Но, пожалуйста, давай, может быть, мы хотя бы сходим к врачу, к психиатру, что угодно. Ну то есть хотя бы признай, что это было. Да, призна, что проблема есть. — Вам казалось, что решение проблемы в признании, если он скажет: "Да, я виноват, я был не прав, я". — Он бы признал проблему, а признание проблемы - это первый шаг к её решению. Да, может быть, вот это же расстройство у него, может быть, это от каких-то травм пошло, может быть, он поработает с психологом, с психотерапевтом, там посидит на таблетках, полежит в психиатрической лечебнице, что угодно, и станет нормальным человеком. Это, конечно, тщетные надежды. Такого уже быть не может. Если человек насильник, там уже ничего не исправить. Да, расстройство педофилия может как-то подвергаться лечению, да, хотя бы с ним можно жить и работать с психотерапевтом. Насильники, ну, уже нет. Всё, это та перешли эту грань, они уже неизлечимы.
— Потом же, собственно, я узнала и о других его жертвах, двоюродной сестре, которую он насиловал. в буквально слов. Да, там уже были изнасилования — и о мальчиках, которые также подвергались насилию от него — с его стороны тоже. Родственники — не могу сказать.
— А что он отвечал вам, когда вы предлагали ему признать проблему? — Он смеялся просто. Дурочка. Всё, пока. Клал трубку, а потом звонил извинялся за что-то. не объясняя, за что он извиняется. Просто, ну, наверное, плохо что-то делал, да, но ты прости. И всё. Но мы даже виделись с ним. Я пыталась как-то, я не знаю, зачем даже это было, просто увидеть его, посмотреть, может быть, всё-таки там есть какой-то человек. Нет, нету. А — как вы поняли, что нет человека? Почему? Ну ты его и не было никогда. Тот папа хороший, который, кажется, был в моём детстве, это мои иллюзии. То, что он всегда был таким, он всегда был монстром, он всегда был нехорошим человеком. И с этим надо смириться, а я не могу. Ну, как бы при этом мозг тоже есть. И, очевидно, понимаю, что да, он плохой человек, и ему место в тюрьме, это надо сделать.
— А вот, ээ, раз он начал упреждать там деревню по поводу того, что Настя сошла с ума и родственников, вероятно своих тоже. — Ну не знаю про родственников. — А вы с ними не общались? С родственникам? — Ну, они не говорили мне о том, что он где-то когда-то говорил им о том, что Настя там поехала кукошкой. С ними поговорила только, когда его арестовали, когда они так: "А где Андрей? " Я говорю: "В тюрьме всё". А почему? Я говорю: "Ну вот так-то, так-то он делал это, это". — Как? Как они на это реагировали? — Да не может быть. Да нет, а что только сейчас сказали? А что вот молчали? Молчали бы дальше. А что молчали? Столько детей уже пострадало. Если бы вы тогда рассказали, никто бы не пострадал. Ну, то есть тут в любом случае не угодишь им. И а зачем? Ну, может быть, мирно как-нибудь решили. Ну, отец в тюрьму. Может, как-нибудь как ты проживала процесс ээ уголовного дела, процесс написания заявлений, судов и так далее? — Ой, ту ново. Как ты при как ты приняла ту новость, что я собираюсь писать заявление и сажать его в тюрьму? Знаешь, это было уже следующий шаг после того, как я прожила вообще сам факт разрушения жизни моей и моих детей. Поэтому это было уже не страшно. Не, нет, так страшно. Самое страшное было прожить первые 3 месяца после того, как всё рухнуло. Когда рухнул мой мир, рухнула моя идентичность, то есть кто я после всего этого. Когда вот вы
собрались с сёстрами и с мамой для того, чтобы принять решение о том, что будет подано заявление. Как вы сами себе объяснили, почему и для чего? — Я хочу детей. Я хочу, чтобы у меня были счастливые дети, которые не знают, что это такое. Да, и ни в коем случае я не хочу, чтобы они когда-нибудь встретились с дедушкой. вообще даже случайно. А пока он на свободе, это может произойти, учитывая, что в ту деревню я приезжаю и с детьми, скорее всего, также буду приезжать. И на тот момент с молодым человеком мы думали жить в той деревне, да, ну, переехать туда. И я подумала, что, ну, перед этим нужно его оттуда убрать. Его там быть не должно, потому что насильники не останавливаются. То есть, несмотря на то, что ему 57 лет, вам не казалось, что он безопасен. Он не безопасен, потому что даже если, ну, даже если он импотент, всё равно дети будут рядом страдать. Для этого не нужен член. Как я пострадала и без него.
— Вы семейный чатик на эту тему назвали Дело всей жизни. — Это другой чатик, отдельный. Там есть другие жертвы, а у нас семейный чатик, он семейкой просто называется. — Отдело жизни - это именно вот по как идут суды, кого куда вызывают, кому что нужно сделать. А очень много информации было весь этот год. Этот тётик очень активно жил. И когда мы на суде были, в этом чате была прямая трансляция того, кто что говорит, потому что заседание закрытое, нельзя там находиться никому, кроме потерпевшей, подсудимого и свидетеля. которого вызвали из коридора. Аэ, и вот подсудим, ой, не подсудимыя, потерпевшая сидела, писала нам, что там происходит. Вызывали много свидетелей, ну, нас в том числе, да, сестёр и маму. Он что-то тебе задавал какие-то вопросы на суде? Вот это было, я не знаю, он кажется вот был таким жалким. — Угу. А на суде в основном я общалась с судьёй и с прокурором. То есть я смотрела в глаза судье, говорила вот как есть. И в некоторые моменты, да, то есть ему давалось слово отцу, и он задавал вопросы. И это были такие стрёмные вопросы. То есть когда я говорила про насилие, он не задавал вопросов, то есть про то, что он делал. Но когда я говорила про то, что, ну, у меня там в протоколе, по-моему, тоже было написано про ситуацию с ружьём, то есть, что он направлял на нас ружьё, и он такой говорит, типа, ну и когда это было? Дату назови. Я поворачиваюсь к судье. — Конкретный пример приведи. — Да. Да. И вот я поворачиваюсь к судье. А, ну он же решает, что типа можно отвечать на этот вопрос или нет. — И я говорю: "А типа какой конкретный эпизод? " Типа ну — какой и ты хочешь услышать? — Какой? Да. Я так и спросила, типа, а какой из эпизодов интересует? И судья такой: "Их было много? " Я говорю: "Да, это было многочисле". Ну, типа, это было много раз. Вот. Потому что ружьё хранилось дома. — Угу. — Вот в любой момент он просто брал, доставал, типа вы меня все достали. — Это был аргумент в споре просто. — И в эти моменты он был таким маленьким. То есть я всю жизнь его боялась, то есть потому что он такой огромный. Мне снились сны, как я пытаюсь с ним драться, а ему ничего. То есть я его бью, а он такой огромный, ему, ну, типа, ничего не достаётся. Вот. А тут вот я сижу вот стою, да, и вот он сидит за этой клеткой, вот в этой клетке вот, да, за решёткой, и такой вот маленький вот это вот пытается обрыкаться что-то. — Почти все плакали в момент, когда рассказывали. Ну, я, по крайней мере, точно. Потому что, ну, это очень напряжённый момент, когда ты понимаешь, что вот тут вот насильник за решёткой смотрит вот так вот в спину, и он чуть-чуть вот видно краем глаза его. И нужно говорить с судьёй, прямо говоря, отвечая на вопросы. Вот очень чёткие, очень такие откровенные моменты рассказывать. — Тяжело. — Нет, потому что вы, наверное, понимали, что вы сажаете в тюрьму своего отца. — В тот момент не было такого.
Почему сейчас тяжело переживает, что отец сидит в тюрьме?
Потому что пока ещё пока нет приговора, я не могу быть уверена, что он сядет. А пока он не сел, я не могу себя за это винить. Всё, он сел. И в этот же день, когда мне говорят о приговоре, я начала чувствовать, а что он чувствует там сейчас, как ему одиноко, холодно в этой тюрьме. И я понимаю, что там же, в тюрьме где-то какая-то часть меня находится. И мне стало так же плохо, вот как ему там. Хотя, мне кажется, мо, скорее всего, ему там не так уж плохо, как мне кажется, как я это проецирую на себя, но мне тяжело. Как будто бы я там в тюрьме сижу, а не он.
он. — Вы пытались стать, ну, сами, как бы сказать, потерпевшими. — Я понимала изначально, что сроки давности истекли и у меня, и у сестры. — А это вы сразу понимали. — Ну, до этого я думала, что сроки давности у нас исчисляются с момента совершеннолетия. Я не знаю, откуда я эту информацию взяла, но мне хотелось верить, и мне, на самом деле, и сейчас кажется, что это очень логично и так должно быть, и я этого добьюсь рано или поздно. Но — но сроки давности исчисляются от момента совершения преступления. Но сейчас, как я понимаю, у нас вообще законодательство такое, что после 2011 года уже не существует сроков давности по делам, по прилении. — Существует си пор, конечно. А — и есть только есть поправка, что если по преступлению человеку грозит пожизненное заключение, то сроки давности могут быть изменены судом.
— Как вы вышли на других жертв? То есть э ваша дюродная сестра - это, собственно, племянница вашего отца. И это дочка чья? Сестры мамы? — Да, сестры мамы. — Сестры мам. К этому моменту её родители уже не были неживые, неживые. И у них как-то спросить их реакцию на это было невозможно. Но они знали о том, что происходило, ничего с этим не сделали также. И поэтому у ребёнка такое отношение к этому, ну, такой, ну, было и было, ну, ладно, оно мне рассказывает об этом. Ну да, он каждый раз, когда они там пили с родителями, он все засыпали, а он ко мне приходил. Я там тумбочками двери заставляла, чтобы он ко мне не зашёл, не помогала. Когда к нам в гости приезжала, если они наедине оставались, то он мог зайти к ней в душевую, подчить. — А как вы нучислили, что вот есть ещё жертва? Это совершенно случайно. Вот то, про что я говорила. Мне надо было разговаривать об этом со всеми, надо было рассказывать об этом каждому. — И так и работает. Я делюсь своей историей, — мне в ответ рассказывают свою. И иногда насильник тот же самый. — Ага.
Зачем жертвам рассказывать о своих насильниках окружению?
— Так, когда вот мы сейчас работаем с девочками вот из ботподдержки, я им этот совет и даю. Важно найти других жертв. Тогда дело будет довольно большим, да? Рассказывайте. И, ну, если вы считаете, что вот ребёнок из его окружения может как-то, ну, есть вероятность, что он подвергался насилию, тоже поговорите, расскажите, начните с себя, и ребёнок уже тогда почувствует, что это безопасно и можно поделиться с вами. — Он взял ремень и сказал: "Сейчас я буду тебя наказывать". — Ага. — Закрыл на кухне дверь. Она, Ира, моя биологическая мать, лежала в зале, смотрела телевизор. Он меня пытался бить ремнём. Всё закончилось оральным сексом. — Как часто это происходило? — Кажется, каждый день.
— Бабушка тоже знала о том, что насилие было над вашей двоюродной сестрой? — Да, ей говорили тоже. — И что? Она тоже ничего не предпринимала, — ничего не делала. Когда? — Ну, я потом уже приезжала, да, к бабушке после того, как уже медийна эту историю рассказала. Конечно же, им всем не понравилось, что я о них рассказала, и не понравится, скорее всего, то, что я сейчас вам рассказываю. Но что поделать, я ничего не придумываю. И я после этого приехала к бабушке. Что она сказала? Ну, ну он забор мне построил, дрова колон. Ну, человек-то хороший. И всё. То есть в восприятии людей отсутствует понимание, насколько серьёзный это урон. То есть ощущение, что это ничего страшного. — Угу. Ну как бы, ну было и было. — Хм. А м мальчики, о которых вы сказали
Родственники мальчиков знали, что они подвергались насилию?
а-а их родственники знали о том, что с ними произошло такое? — У каких-то? Да, знали. Ну, ничего не делали. Ну, никому не нужно. Это пьющие семьи, это, ну, не особо благополучные такие. — Понимаете, деревня для мальчиков пойти в полицию, ну, это очень плохо. — Нет, вот то, что пойти мальчику в полицию, особенно если он подросток, ээ это, ну, вообще просто страшно, жутко там. Но родителям пойти в полицию кажется просто, ну, абсолютно естественным. — Это стыдно. Вся деревня узнает о том, что это произошло. Э, все узнают, что родители это допустили, о том, что теперь вот эти мальчики какие-то не такие, если с ними такое произошло. Ну, с ними не было. И Силонии тоже, слава богу, ну, проникновения не было. То есть вы
что поняли про свою как бы про взрослых своей деревни, скажем, да? Про что это люди, которые просто чего боятся? — Не думаю, что это только про мою деревню. — В целом, — маленькое общество, — где все друг друга знают, все про всех всё знают. Э очень сложно. Ну как, все беспокоятся о там, а что, а кто что подумает. В городе проще, да? Тут никто тебя не знает, ты можешь как угодно выглядеть, что угодно у тебя в жизни может происходить, всем плевать. Там об этом будет думать и говорить каждый первый. Конечно, это сложно. Я люблю деревню всей душой. Не эту в целом самопонимание деревни. Это очень круто. Там очень много плюсов. Но это минус, потому что вот как раз-таки вот это не выносить ссоры из избы, это потому что а что о нас подумают, а что вдруг? Ну, потому что ты можешь потом попасть как бы, собственно говоря, такую в некоторую культуру отмены, потому что ты будешь тоже изгоем, ты можешь подвергаться булингу уже как бы такому вторичному, как бы по причине тому, что к тебе привлечено слишком большое внимание. — Хотя вот сейчас как раз-таки я не понимаю, как можно стыдить людей, детей, которые подвергались насилию. То есть в моём мире как будто бы этого не существует уже. Я настолько как-то уже абстрагировалась от этой деревни, от всего этого. Там для меня просто люди сумасшедшие. Ну то есть это какой-то мир иной. Я не понимаю, как там люди живут. Ну пусть живут, это их дело. В моём мире, ну стыдно быть насильником, да? Стыдно сексом заниматься с детьми. Ну вот да. А если с собой что-то такое случилось? Ну, только поддержат, помогут.
— Вот эти мальчики, которые были изначально фигурировали в деле, как я понимаю, потом в итоге уже не принимали участие. На суд они не пришли. — На суд не пришли. Заявления они, ну, то есть они и потерпевшими тоже не были. Свидетельские показания давали. — Угу. А, но вам казалось, что всё равно их участие очень важно с точки зрения терапии. Почему? — Да, потому что хотя бы в таком формате всё-таки пострадавшим мальчикам нужно об этом рассказать. Это хотя бы снизит риск того, что эта травма как-то повлияет на их будущее, что они как работает. Чаще всего насильниками становятся мужчины, которые в детстве пережили подобный опыт. Не обязательно сексуализированное насилие, возможно, просто насилие, просто какая-то серьёзная травма. Это всё очень влияет. И как раз-таки для мальчиков сексуальное насилие - это сильная травма, и она может повлиять на будущую жизнь. И сейчас, к сожалению, повлияло. То есть эти мальчики, они уж взрослые, но встречаются вот один из мальчиков с тринадцатилетней девочкой. — Ух ты. — И как бы очень мне не хотелось, чтобы я по своей занятости с этими мальчиками в будущем встретилась. Надеюсь, что не встречусь.
— Ну то есть если вы говорите, что скорее всего как-то испытал какое-то насилие в детстве эту травму, судя по всему, и ваш отец испытал это. Я не знаю причин, почему по каким он стал таким. И я очень много времени провела в догадках. И вот как раз-таки вот в этот период времени, когда с момента вот осознания до момента написания заявления, я этим и занималась. Я пыталась понять, что у него в голове даже в какой-то момент ээ ужасно, на самом деле ужаснейший опыт. Ну это вот и селфхарм, и всё вместе. Я зашла в даркнете на форум педфилов, — так — где они об этом всём рассказывают открыто. И я у них попыталась узнать, почему так, зачем это, что у них в головах. И вот тогда я начала понимать, что это всё максимально деструктивно. Нельзя этим заниматься. Нельзя пытаться понять, что у сумасшедшего в голове.
— Аа основной пострадавшей по делу была ваша двоюродная сестра. Аа, а как она отреагировала на то, что вот вы предложили ей подать заявление? У неё же тоже уже прошло какое-то количество лет, как бы с тех пор и так далее. — А она сказала, что она думала об этом, хотела сама этим заняться, но она понимает, что она бы сама этого не смогла сделать. И хорошо, что я предложила, конечно, давай. Вот всё. Её очень много таскали по всяким экспертизам, по разговорам. все эти суды, это всё очень тяжело, да? Вот всем остальным было проще, потому что мы были просто свидетелями. — Угу. — Весомыми, важными свидетелями. Но всё-таки нам не приходилось проходить всё то, что пришлось пройти ей. Я с ней каталась всё практически везде. возила её поэто. — То есть вы чувствуе свою ответственность, что поскольку вы эту историю, так сказать, затеяли, — удобно это было всем. То есть и мне, я чувствую контроль, а мне важен контроль. Я должна вот всё знать, чтобы без моего ведома никуда ничто не шелахнулось. И оперативникам, собственно, проще, потому что я всех собираю, мне лучше знать, где
они, что они. Аа я думаю, что очень у многих жертв есть вот этот вот опасение, что произойдёт ровно вот это, что ты придёшь, а тебе не поверят или тебе скажут, что да, ну, произошло и произошло, поди ещё докажи, как бы это и так далее. Ну, просто отмахнуться. А, а у вас какой-то был другой опыт, что вы всё-таки вот нашли каких-то людей, которые каковы они были. Это важно тоже очень, мне кажется, донести до аудитории, что бывает и по-другому. — Бывает по-другому. Я об этом и говорю. Вот как раз-таки моя задача в медиа в том и состоит, чтобы разрушить вот эту установку в обществе, что полиция бездействует, им всем насрать. И смысла жаловаться нет. Всегда есть смысл. Да, это будет тяжело, да, сложно, но без этого никак. Если вы подверглись насилию, промолчали об этом, то дальше будут страдать люди. Я, конечно, не хочу вешать ответственность на жертву, но всё-таки, ну, надо обществу надо научиться принимать жертв и не гнобить их за то, что они жертвы, не викмблеймить, а жертвам всё-таки надо, да, поувереннее себя чувствовать и нести свою правоту в массы.
Какие отношения сложились у Насти с сотрудниками отделения?
Ну вот то отделение, которое занималось именно педофилией, как бы сейчас, вы говорите, что к этому относится очень серьёзно и что там Какое впечатление на вас сотрудники произвели вообще? — Я их обожаю. — Серьёзно? — Да, до сих пор они все, ну, ну любовь моя, с ними мне спокойно. Вот они могут, я там я могу находиться одна в таком даже виде в окружении десяти человек. И мне спокойно, я с ними работаю. Да, они все, ну, там есть женщины, женщины очень крутые, очень, ну, — прямо обожаю их. — А, но в большинстве, конечно же, мужчин, потому что работа тяжелейшая, но они практически все проработали в убойном отделе очень долго, но только с таким опытом можно вывести вот это. А насчёт общества, которое должно
измениться, одна из ваших героинь вашего подкаста сказала, что типа разговаривайте, выходите в интернет и так далее, но только не на ВК и не на Одноклассники. Там какая-то другая публика, там публика более взрослая другого поколения, которая хейтит. — Вообще одноклассники я даже не знаю, что такое про ВК я поддержала, потому что в ВК на самом деле очень жестокая публика. — Серьёзно? Ага. Хотя, казалось бы, там вот этого вот этой анонимности не так много. Самые самая мягкая публика, мне кажется, она в Инстаграме. — Угу. — То есть там всегда принимают, там все вот как-то осознанно подходят, стараются критично критически мыслить, если вдруг что-то. И, собственно, это моя основная площадка была очень долгое время и до сих пор. А YouTube, там очень жестокие комментарии могут быть, потому что там как раз-таки анонимность, там даже имени человека ты не знаешь. Ну просто вот какой-то левый чувак без аватарки и без имени написал тебе какой-то хейт, что вот твой отец молодец, а ты дура. — А вас этот хейт задевает? — А поначалу я думала, что нет. Ну вот хейт по поводу отца не особо. — Серьёзно? — Да, я свою правоту понимаю, я знаю, что я права, очевидно, и ну это неважно. А сейчас начинается хейт по поводу вообще всего, всей моей деятельности после вот этих роликов про то, что нельзя заниматься сексом с детьми. Ко мне пришло очень много недовольных людей. И, ну, мне пишут, что вот скоро тебе перережут горло. такое. А я, ну, мне моя тревожная часть не может с этим как-то мириться, и я сейчас стараюсь не читать комментарии.
— 20 лет строгого режима. Вы сказали, мне его жалко, но точка наконец поставлена. Точка в чём? В вашем страхе, в вашей травме. — Вообще в этом деле в целом история с отцом, она уже закрыта. Развития тут никакого не будет. То есть у меня есть история, там я страдала в детстве, я узнала, что страдали сёстры, я проблему решила. Всё, есть начало, середина, конец. — Ага. — И вот такая история. То есть если бы у этой истории не было бы конца, то есть, да, мы бы как-нибудь замяли либо, ну, оставили бы всё как есть, да, он где-то бы там жил, конца бы не было, и этой бы истории не было, и я бы здесь сейчас не сидела. Потому что рассказывать историю незаконченную, то бишь просто плакать о том, что вот так вот произошло, я не хочу. То есть рассказать кейс, что вот так вот у меня получилось. Вот такие вот мы молодцы. Вот так вот можно. Я вам помогу. Вот так могу. Так мне хочется рассказать. — Так вы прорабатываете свою травму. — Естественно, это всё от травмы идёт. У меня вот это обострённое чувство справедливости. постоянное желание бороться, потому что, ну, я привыкла жить в борьбе, я в постоянном стрессе жила, а сейчас мне бороться не с кем. Я всё, отца нет, опасности нет, я не умею жить в спокойном мире. — Вы боретесь с другими, — да? Поэтому давайте мне своих насильников, я их тоже посажу. — И вот в 13 лет случился первый эпизод насилия. Угу. — А получается — изнасилование это? — Да, изнасилование. И получается он повёл меня в ванну. И вот произошло вот это насилие. Ну и, конечно, Наушко, он мне тоже сказал, типа, а если я кому-нибудь расскажу, он убьёт всех и меня, сестру, то есть всех, кого он породил.
породил. Когда вы услышали, узнали, что вот приговор 20 лет, — это приносит облегчение? Это приносит хотя бы секунду счастья? — Нет. Счастья нет. Облегчение, что, ну, вот в тот момент, когда узнала облегчение, что всё это закончилось, да, больше никуда не надо ездить, там какие-то бумажки, — сатифакции. — Я не — Ты получил за мои страдания? — Нет. Потому что, ну, вот, как я объяснила, я больше страдать начала сама. То есть это не то, чтобы для меня было, мне кажется. Но сейчас каждый раз, когда я сижу дома в деревне и слышу стук в дверь и при этом не дёргаюсь, не шугаюсь, не боюсь, а просто спокойно реагирую на это, в те моменты, да, я рада. Можно сказать, что, да, есть долька счастья в том, что отца посадили, потому что теперь мы живём гораздо спокойнее. Но каждый раз всё равно, когда я иду по улице, вижу усатого мужика, я думаю, что это отец. Неважно. Я знаю, что он в тюрьме, он не может быть здесь. Но паника начинается.
— У вас в связи с тем, что вы проходили свидетелем, была очная ставка с отцом? — Угу. А вы боялись её? — Нет. — Почему? — Ну, я хотела наоборот. Мне казалось, что он как-то раскается, скажет что-то, ну, извиниться. — Вам было нужно это? — Я не знаю. Вот я не знаю, что мне нужно на самом деле. Возможно, это бы помогло мне как-то осознать до конца, что всё это было, да, но это бы подогрело моё вот это вот моё чувство, что есть там какой-то хороший папа, которого я также посадила в тюрьму. И вот себя за это я буду винить. А, но этого хорошего папы нет, и лучше эту иллюзию не подпитывать. То есть это даже хорошо, что он не извинился? — Да, наверное, да. — А вы не боитесь, что он вам напишет, например, из колонии рано или поздно? Он же понимает, что это вы инициатор этого дела. — Понимает. Он когда — Вы с таким с такой радостью это говорите. То есть всё-таки какая-то сатисфакция состоялась? Просто в момент, когда он увидел меня в зале, ну вот мы стояли около зала суда, а и его проводили к нему, он увидел меня и так разозлился, что а ты здесь что делаешь, А я специально приехала, у меня не было повестки. Меня, ну, возможно, он его адвокаты настаивали, чтобы меня не звали, а я пришла, они такие: "Ну ладно, давайте её вызовем" тоже. Я выступала на заседании, ну, разозлила его. — Но это доставляет вам удовольствие. — Возможно, сейчас это уже такое злорадство, чтобы он понял, что это я. Я не дурочка девочка, которую он которой он меня выставлял всегда. Я могу за себя постоять.
постоять. — Вы сейчас учитесь на психолога? — Нет, уже не учусь. Я у — Уже не учитесь? Почему? Я поругалась с преподавателями и ушла. — Боже мой, — да — разве это основание для того, чтобы бросать профессию? — Мне Я решила, что я и не хотела и не хочу быть психологом. Мне важна была какая-то информация, но сидеть рядом с человеком, работать в терапии я не готова и не хотела, и не хочу. Так, — а какую-то информацию я могу получить и так, но всё-таки юридическая часть моей занятости мне интереснее. И работу с как-то такую душевную работу с жертвами насилия из бота занимают психологи, которые у меня работают сама. Я могу поговорить, могу послушать, но крайне редко, потому что это очень много сил забирает у меня. Я не — ретравматизирует. как говорят: — "Да, я проживаю это всё, вот и их ситуацию проживаю, и я, ну, я так не хочу".
хочу". — А в чём проявляется ваша травма сегодня, когда уже, собственно, поставлена точка в этом деле, деле всей жизни? — Ну, то, что я не могу общаться с мужчинами, — то есть у вас нет никаких отношений? отношений нет. Общаться с мужчинами, которые вот как-то в моём кругу, я могу и всё в порядке с ними. А вот по работе, по просто какие-то незнакомцы на улице, нет, я не знаю, что от них ожидать.
Почему Настя и её сестра проживают травму по-разному?
— А в чём различие между вами и вашей сестрой старшей? Если у неё тоже были очень серьёзные, так сказать, ну, проявления травмы в виде там селфхарма и даже интереса к БДСН, о чём она рассказывала в вашем блоге, — но она каким-то удивительным образом сегодня замужем за прекрасным парнем и выстраивает счастливые отношения. — Да, у неё всё прекрасно и очень хорошие отношения. Я очень надеюсь, они скоро родят ребёнка. Мне очень хочется маленьких детей. Мне хочется с ними взаимодействовать. А, и единственный, кто может это сделать - это старшая сестра. — Ну, вы тоже можете — всё-таки — в теории. Да. — Да. Почему у неё получилось прожить это эту травму так и в данный момен? — Ну, просто у нас жизни разная, у нас разные приоритеты. Она хочет спокойствия и какой-то вот такой размеренной жизни, чтобы её просто никто не трогал. А я хочу шума, хочу борьбы, хочу какой-то борьбы — всеобщество — движа. Мне всегда нужен был движ. И вот он. Я же хочу посадить этого человека. Я знаю, что на его счету очень много жертв. И ваша помощь нужна в том, чтобы они обо мне узнали. Я могу заверить вас, что его не нужно бояться. Ведь он пугал вас только потому, что до ужаса боялся сам. И сейчас ему есть чего бояться.
— Вы популяризируете собственную историю, чтобы быть примером. Что так можно? что нужно сажать людей, которые являлись насильники. — То, что нужно сажать, что можно достичь справедливости, это очень удачный кейс, да, для девочек в подобных ситуациях и для мальчиков тоже. Крайне редко, спустя 16 лет можно своего насильника закрыть. Таких историй очень мало. И хотя бы просто через мою историю получить вот эту компенсацию, прочувствовать вот это вот это успокоение, — что справедливость наступает. — А вы хотите, чтобы там потенциальные как бы насильники, которые в даркнете собираются и которых вы посмотрели подробно, чтобы они тоже знали, что в принципе, так сказать, когда-то — Я хочу, чтобы они боялись меня, да. вас или вообще любого своего потенциальную жертву. А жертву бояться они не будут в любом случае. Ну то есть они не выберут жертвы того, кого они боятся. Чтобы они понимали, что — да, эта жертва может стать мной когда-нибудь, либо я могу об этом узнать, либо кто угодно может об этом узнать. Ну, то есть это не снизит уровень насилия, но по крайней мере покажет жертвам, что вот есть такая защитница, вот этот образ сильной какой-то женщины, которая их защитит, им
Что делать, если подозреваешь кого-то в педофилии?
нужен. — Что делать обывателю, который, например, предполагает, аэ, что какой-то там, не знаю, его сосед — вот ему так кажется. Ну, нужно сначала разобраться, какие причины на то, чтобы это думать. — Ну, не знаю. Он на дачу привозит с собой каких-то там какого-то школьника привёл, привёз с собой одного, потом другого. — Угу. Тогда нужно узнать имя этого школьника. Ну, то есть какую-то информацию всё-таки собрать, не просто вот это вот, мне кажется, вот он такой-то, — та так не работает, да. Так не, ну не приму. И как даже если это писать через сайт следственного комитета, ну а что с этой информацией делать? Прийти допросить самого насильника, ну это глупо, что он ответит. А собрать какую-то информацию и написать можно мне, можно на сайт Следственного комитета, можно прийти в следственный комитет написать, да, а но чтобы точно не было такой ситуации, что вас отговорят писать заявление, это можно делать через обращение на сайте следственного комитета. Ну, конечно, — и они будут вынуждены проверить, — конечно. То есть это как и с написанием заявления в полиции. Почему они ну они не имеют права не принять заявление? И многие об этом не знают, да? Они считают: "Ну, не приняли, значит, состава преступления нет". Но не сотрудники вот какого какие-то вот на земле, не они решают, если состав преступления, они просто собирают анамнез и отправляют его в следственный комитет. — И там уже выдаётся либо возбуждается уголовное дело, либо решение об отказе возбуждения уголовного дела. Только так. И, соответственно, по каждому из дел, да, это загрузит нашу систему очень сильно. Поэтому я вот являюсь тем, кто как-то вот помогает. Не то, что фильтрует, я не имею права фильтровать. Я не могу сказать, что вот с этим вот в полицию не надо. Я могу сказать, что если девочка, например, она не готова писать заявление, я ей могу выдать психолога, она поработает, они переварят эту историю и уже потом готовы и пойдут писать заявление. О'кей. Аа также могу помочь собрать какой-то, ну вот весь этот анамнез. Собственно, если есть какая-то доказательная база, о'кей, давайте собирать. Если её, я понимаю, что недостаточно, давайте где-нибудь ещё вот если поговорить с ними, если с ними, давайте посмотрим, может быть, есть другие жертвы. И вот таким вот образом.
— Как много обращений к вам в ваш чатбут? — Очень много. Тем более после выхода ролика. Вот ролик выходит, и у меня шквал. и истории, и чьи-то чужие истории присылают, и свои много. У меня не так много времени занимает обработка одной заявки, да, какие-то ведутся очень долго, да, ну, но это больше уже мы написали заявление и всё, там дальше что-то делается или что-то не делается, мы решаем, как ещё, либо помогаем, э, самому следствию. — Угу. Потому что у меня, может, есть знакомые, есть знакомые знакомых, но не во всех регионах. Есть такие регионы, которые я не могу захватить. К примеру, вот новые регионы, которые нашей страны, там проблем не меньше, и мне также жалуются, а там сделать я ничего не могу. И это, конечно, неприятно. — Ну, может быть, со временем ситуация изменится.
изменится. — Со временем, да. Вы можете сказать, что объединяет тех людей, которые решаются на насилие относительно ребёнка? — Ну вот с мамой мы пришли к тому, что это инфантильность, да, мужчина инфантильный, чаще такой с ребячеством таким небольшим, э, нежелающий взрослеть. — Угу. — Вот. Но это тоже не у всех. То есть нет какого-то вот чёткого правила. Они все разные, у всех разные — мотивации, — разные причины, да, по которым они к этому пришли. Поэтому невозможно дать какую-то одну черту. — Ну просто меня потрясло, что как бы вот даже слушая и ваших собеседников, и готовясь к нашему интервью, я там заходила ещё на другие какие-то каналы и у других блогеров, там другие подкасты, сейчас их очень много. И я понимаю, что это просто какой-то, ну, как бы волосы дыбом от того, что как, э, там, не знаю, серийного убийцу ты никогда в жизни не предскажешь. И там смотришь такое очаровательное лицо. Там Джефри Дамер, например, думаешь: "Господи, ну просто лапочка, такой хорошенький парень, а он там вот, ну, там что-то сломано, как бы, в голове, в душе и так далее". Ну, ну просто вся вот эта наша физиогномика, она летит в Тартарары. А тут, ну, как раз наша психика, она очень ищет, ну, она пытается всё время исчислить вот эту опасность для того, чтобы она что, что должно мне просигнализировать, чтобы я, как взрослый ответственно, — нужно видеть взаимосвязь. А если её нет, то мы придумываем. — Но её нет. — Не надо придумывать. — Предсказать, как сработает травма, невозможно. Мы, может быть, больше выводов начнём делать, чем больше людей начнёт это заявлять. Вот тогда мы, может быть, сможем как-то хоть что-то понять. Если
человек осознаёт, что у него есть какие-то вот такие, — да, что — он замечает у себя такие мысли и такое есть, такое практикуется в европейских странах, люди приходят, разговаривают об этом, там не табуируются и там их не, ну, не идут сразу к в полицию их сдавать. Они все, — ну, потому что у них нету состава преступления. Они просто испытывают это чувство и это опасно. Ага. Тут многие, ну, кто-то даже считает, что: "Ой, нет, мне не надо этого извинить, это уголовщина". Просто то, что человек говорит, что у него такие есть мысли, а за мысли-то у нас не судят. Хотя, на самом деле, я смотрела даже какой-то, не помню, какой-то выпуск у кого-то на Ютубе, а про то, что есть же точно такие ещё и психиатрические отклонения, когда человек испытывает абсолютно острое желание там убить, например, и если он состоит на психиатрическом, да, на психиатрическом учёте, то просто я слушала женщину, которая там начала принимать таблетки и так далее, её вывели из этого состояния. Если бы она не была на этом учёте, то она бы убила, потому что вот так такова её была, так сказать, там голоса в голове. Ей говорили, что обязательно надо убить, и она от этого испытает облегчение. — Ну, тут, мне кажется, есть, ну, как я на моём опыте, э есть два, ну, может быть, больше, но я разобрала два прихода к вот к педофилии у мужчин. Одна - это, э, от ОКР именно навязчивых мыслей, которые есть у всех, у многих. из нас и возможно где-то когда-то что-то спровоцировало мысли вот связанные с насилием и связаными с детьми, и они не могут от этого просто отделаться. И вот они мучаются, мучаются и думают, что, может быть, так они избавятся от этого. И второй, который я также выбрала - это травма. — Угу. — Травму человек в детстве получил примерно вот в возрасте, да, 8 12 лет. И человек, получая травму, он в этом в этой травме застывает. Он в том возрасте застывает. И он как бы вырастая, ему также остаётся 12 лет, там 10-12 лет. И он вот искренне не видит ничего страшного в том, что он общается вот с двенадцатилетней девочкой, да, и поэтому, да, они искренне не понимают, за что их сажают в тюрьму.
А вы очень настаиваете на, а, сексуальном воспитании детей, и это особенно, мне кажется, важный ваш вот такой месседж, послание, потому что сегодня, конечно же, в век интернета, а, огромное количество родителей говорит: "А что я ему буду рассказывать? " Как бы они уже там в 7 лет, да, всё уже сами посмотрели, — они уже всё со своими одноклассниками обсудили. Какие вообще им будут новости от меня? — Это наложенный налаженный диалог. То есть в любом случае диалог начинать должен родитель, и он должен заговорить о сексе, о половом воспитании, о контрацепции, о ЗПП. То есть это та информация, которую родитель должен дать ребёнку, а не ребёнок у него спросить. — Ну вот смотрите, что в этом важнее. Вот мне кажется, многие родители делают ошибку в том, что они говорят: "Ну, как бы информацию ребёнок может почерпнуть из интернета". А мне кажется, что вот в этом диалоге важнее не информация. Он и правда может её почекнуть, а то, что я — а впускаю тебя в эту тему. — То есть эта информация, пусть она даже ты ещё раз слышала, это вопрос того, что я тебя впускаю в эту зону доверительности. Да. — Да. Да, важно. Ну вот сам я и говорю построение диалога. Иметь диалог с ребёнком, это оно и есть. Иметь возможность обсуждать любые темы и интимные в том числе. — Ну да, просто мне кажется, что есть часть родителей, которые её не обсуждают не потому, что они её боятся, как условно говоря ваша мама. Это уже не нужно, — да? Потому что думают, что это не нужно. А на самом деле, если родитель не дал в это вход, — ну, условно говоря, вот, ну, действительно, сам сынициировав этот разговор, это тоже может быть препятствием для ребёнка? Обратиться? В первую очередь нужен для того, чтобы давать эмоциональную окраску тем или иным вещам в мире. И как он может быть убеждён, что интернет даст эмоциональную окраску лучше, чем он сам? Если они думают, что, о'кей, в интернете ребёнок увидит, узнает намного больше, ну, дайте раньше. Ну и при этом дать ребёнку понять, что такие вопросы можно задавать, это вполне нормально. — Знате, как вам кажется, аа, ну, как-то
вы как при примиряетесь к своему будущему. Что вы видите в дом? — Мм, большой дом, большой муж. и два классных ребёнка. И я такая классная, продолжаю заниматься своей деятельностью. У меня своя комната в этом доме, куда имею доступ только я и вот моё личное пространство, которое никто не нарушает. Это самый главный самое главное условие моей семейной жизни, — что должно быть какое-то всё-таки индивидуальное пространство, куда никто не зайдёт. — Да, да. — Спасибо вам большое. А мне кажется, прям невероятно крутую вещь вы делаете, потому что мы живём во время, когда, а, личный пример становится, ну, каким-то, ну, необыкновенно ценным. И поэтому, когда в таких важных вопросах человек не боится идти на свой страх и говорить о том, что он прожил, что он пережил, это, мне кажется, один из залогов того доверия, которые возникает к вам у аудитории. и, соответственно, ну, той громады помощи, которую вы можете оказать. — Спасибо. เฮ
![Будущее мира [часть 1]. Астрологический прогноз от Константина Дарагана](/thumbnail/F6iDwokk7WQ.jpg)
