Кто хотел разрушить символ СССР? Пластические операции, гранёный стакан, вазы для вождя. Вера Мухина

Я бы сказала, что это главная скульптура XX века. — Я вот надела пиджак сегодня, чтобы выглядеть солиднее. Если разливать водку 05 по трём гранёным стаканам, получится ровно. — Понимаете, как глубоко мыслила Вера? Чтобы создать идеальный стакан, надо оттолкнуться от водки. — После работы приходит уставший, говорит: "Хочу поесть". А она говорит: "Не, погоди, дакага и постой". Понимаете, у неё был такой грех. Она всё время ноги делала разные длины у своих скульптур. Это натурализм. У людей тоже не одинаковые длины ноги. — Называлась эта ферма, на которую привозили беременных женщин. Я клянусь, — кому-то показалось, что в складках юбки колхознице прочитывается бородатый профильтроцкета. — Вот так сядет, вроде ничего, а вот так. Ну что ты будешь делать? Уж эти живые женщины. — Была эта история, что подпилили трос. А кто пилил-то? Немцы. — У неё пять сталинских премий. Таких людей-то было 22 человека на весь Советский Союз.

Добрый день. С вами вновь ламповый проект Феминитивы. И сегодня вместе со мной в этой студии стендап-комик Надя Джабраилова. Здравствуйте, Надя. — Зраствуйте. Здравствуйте. — И моя постоянная, можно сказать, соведущая, а, автор экскурсионно-просветительского проекта Совсем другой город Ирина Стрельникова. — Здравствуйте. — И сегодня мы поговорим об удивительной женщине, которая как минимум создала главный бренд Советского Союза. которая стала символом, а, соцреализма, как я понимаю. Ну и можно сказать, что с этим брендом знакомились все иностранцы, которые смотрели фильмы. Во всяком случае, те фильмы, которые получили Оскара, их несколько в нашей истории, и все они были произведены на киностудии Мосфильм. У них вот Лев, который разрывает там какой-то Metro Golden Майер и так далее. А у нас вот Мосфильм - это рабочая колхозница. А сделала эту скульптуру потрясающая женщина, которую звали Вера Мохина. — Ну, я бы даже сказала, что рабочие колхозницы - это не только главный бренд э соцреализма. Я бы сказала, что это, пожалуй, главная скульптура XX века, потому что, ну, припомните что-то, что могло бы — поспорить, да, за этот титул — вот в скульптуре за XX век. Вот, ээ, у меня такое впечатление, что, пожалуй, всё-таки самая знаменитая, самая значимая именно она. Если мы ошибаемся, ну что ж, — нас в комментариях поправят, — да. Но интересно, что даже если бы Вера Мухина не создала рабочего и колхозницу, ну, допустим, конкурс на скульптуру, которая будет венчать советский павильон на международной выставке в Париже 1937 года, выиграл бы кто-то другой. А были претенденты, да, и очень талантливые. всё равно она не исчезла бы из нашей памяти. Вот совсем недавно в Пушкинском музее прошла выставка, посвящённая моде, времён Авангарда. Моду двадцатых годов разрабатывала несколько очень талантливых женщин. Ну, Александра Экстер, Барвара Степанова, Любовь Попова. И среди них, в общем, совершенно такое же достойное место занимала и Вера Мухина, как создательница такой авангардной моды времён раннего СССР. Ну и по стеклу её работа совершенно замечательная, потому что вот такая уже советская вариация огранённого стакана, нам всем известная, очень удобная, это тоже её авторство и множество совершенно прекрасных ваз.

— Конечно, гранёный стакан, мне кажется. Да, абсолютно. Мне вот интересно, я слышала, что она усовершенствовала. — Да, конечно, гранённый стаканчивал выглядел. задолго до этого. Но дело в том, что появились посудомоечные машины такие первые — советские — советские, да, в пятидесятые годы, ну, они ещё в сороковых появились для общепита. И они, поскольку ещё были несовершенны эти машины, там посуда билась. И, соответственно, нужно было как-то так усовершенствовать гранённость, да, — чтобы он не бился, его нужно было укрепить. И, соответственно, она придумала вот это вот кольцо, которое, собственно, оно же имеет действительно функциональное значение благодаря вот этому кольцу. — Верхнее, вы имеете в виду? — Сейчас мы тогда посмотрим. — Вот до этого грани шли до верха. — Вот, короче, вот это вот колечко тогда — кольцо, где нет рифлённости, — да? Где нет рифлённости и, видимо, оно удерживало эту, — оно как-то дополнительно укрепляет. И, соответственно, как они, во всяком случае, утверждали создатели, если с метровой высоты вот этот стакан бросить на бетонный пол, он не бьётся. — Проверим сегодня. — Блин, как интересно. Это сразу вызов. Всё, я знаю, куда поеду. Потом советскому народу пригодилось это кольцо. А — дело в том, что вот водка продавалась 0,5 самая такая, ну, которую реальнее всего было купить. А ведь это 0,5. Его хорошо, ну, пить, говорят, да, это я уж понаслышке именно на троих. Но есть проблема, как разделить-то так вот прямо, чтобы ровно было. И оказалось, что этот стакан, он просто идеален. Если разливать водку 0,5 — по трём гранёным стаканам, то как раз вот до кольца — Угу. — Если налить, то получится ровно, да. Да, на, — понимаете, как глубоко мыслила Вера, что она такая, чтобы создать идеальный стакан для советского человека, надо оттолкнуться от водки. — Но на самом деле, если оторваться от темы алкоголизма и удобства, для от неё же невозможно оторваться. В этом есть прикол алкоголизма — для того, для разлива на троих. Можно сказать, что все советские хозяйки всегда же вот в рецептуре присутствовало как бы возьмите полстакана, возьмите стакан муки и так далее. Всегда имелся в виду гранёный стакан. — И это идеально, потому что то, что сейчас пишут в рецептах в граммах, я вообще не понимаю. Я такая: "Напишите в ложках, в стаканах". Это я пойму. А вот граммы, — да. Поскольку стаканов тоже сейчас великое разнообразие, но тогда вот это был стандарт гранённый стакан, и гранёный стакан имелся в хозяйстве, в любой кухне. Именно поэтому, что это была такая мерка для того, чтобы приготовить — 250 мл, да? Но это если с ободком, если до верха, — да, вместе с ободком это 250 мл, если это вода, но там и, так сказать, муку можно было мерить, ну, всё, что угодно. Короче говоря, стакан был прекрасной меркой.

Это место на карте Стрипстер. Рубрика, созданная вместе с сервисом бронирования экскурсии Трипстер. Вместе мы открываем для вас места и истории, вокруг которых рождаются легенды. Ведь легендарные путешествия начинаются именно с экскурсии. И сегодня мы расскажем о легендарном месте Коломны. В Коломенском кремле стоит Маринкина башня, сторожевая вышка, охранявшая древний тракт между Москвой и Казанью. А вокруг неё ходят легенды. Говорят, что в её тёмных стенах была заточена Марина Мнишек, та самая польская королева авантюристка. По преданию, она либо умерла в застенках башни, либо, обратившись в птицу, вылетела из бойницы и до сих пор кружит над крепостью. Узнать, какие ещё тайны хранит башня, можно, отправившись на экскурсию Секреты Древней книги по Коломенскому Кремлю. Здесь вы пройдёте по узким коридорам Кремля, разгадаете шифры и услышите легенды, которые оживают у каменных стен. Найти все легендарные места в любой точке мира вам поможет Трипстер. Сервис с тысячами экскурсий по всему миру. Переходите по ссылке в описании, ищите промокод на скидку и пусть ваше путешествие тоже станет легендарным.

Вот, собственно говоря, наша героиня Вера Мухина. Тут она уже в возрасте. А сейчас мы начнём рассказывать её историю от печки, как говорится. — Да. Ну вот, если мы посмотрим на её фотографии в молодости, она выглядела, ну, понятно, мы все в молодости выглядим, не так, как в 60, ясно? Но и черты были чуть-чуть другие. Да, — вот это она со своей старшей сестрой. Вот здесь она стоит. Вот это. А это её старшая сестра. Угу. — Да. А она в богатой купеческой семье родилась а в Риге. Очень любопытно, что вот то, чем она потом в жизни занималась, как-то, вы знаете, какие-то вот как будто бы зёрна были семьёй заложены. Ну там, допустим, её семья занималась несколько поколений продажей пеньки. Ну, понятно. Пенька была нужна Голландии, она нужна была Англии. — Давайте объясним, что это такое для начала мы вот я вижу — ищет помощно канаты. — То, из чего делаются канаты. — Всё понятно. — Потом Вера примерно из этой же пеньки, изчёто такого будет моду делать. И отец её, он тоже занимался торговлей, но он ещё был талантливый инженер, технолог. — Очень красивый мужчина. Вот — Игнатий Кузьмич. Да. А что вы хотите? Дело было до революции. Усы, кстати, вновь вошли в моду. Теперь вместо бороды лопатой в моде усики. Что нам демонстрирует Тимоти Шаламы? Но его усики, конечно, ни в какой сравнении. — У него жизненькие, — нерушающие доверие. — Да. — Ну вот он был не только обладатель усов, а ещё и э ему нравилось заниматься технологиями. В какой-то момент он увлёкся алюминием и вложил в это дело очень много денег. Не успел с этого получить дивиденды. Вот умер, и вера была совсем ещё маленькая. И, собственно, тут вот не очень понятно, потому что в одних источниках говорится, что он, в общем, практически разорился на этом алюминии. А с другой стороны

уже вот в тридцатые годы, в конце тридцатых годов Вера пришло известие, что она получает наследство, огромное, кстати, наследство. 4 млн лад. Тогда лад был один к одному к рублю, то есть это 4 млн руб. Но это явно не от отца, потому что отец-то умер сильно раньше, это от други от другой родни. — Это что-то из фильмов. Вот так же хочется получить какое-то неожиданное наследство. — Ну, вы знаете, тридцатые годы это в СССР это не было подарком. Она отказалась, конечно, потому что это не шутки, да, это, в общем-то, суровые время спросили бы, да, по какому поводу, — да, строго бы спросили, если бы ты получил наследство из-за рубежа. А она просто отказалась или она всё это отдала в пользу государства? — Она отказалась, потому что даже как-то и государству это было не с руки получать. И всё это ушло вот Латвии, правительство Латвии. — Угу. — Ну, в общем, семья была достаточно богатая. И вот отец, ну, сначала умерла у неё

мать, ей было ещё сколько там, двачетыре года. Ну, в общем, она совсем была маленькая. И тогда отец увёз её и сестру в Феодосию. В общем-то, она выросла в Феодосии до смерти отца прожила там. — Там это папа, мама и маленькая вера. Вот. Ну, в общем, Феодосия, она выросла в таком прекрасном, чудесном месте. Папа, оказавшийся в Феодосии, увлёкся живописью Айвазовского. — Ёлки-палки. И — как он разносторонний, как его швыряло. Просто это кризис среднего возраста. Сначала алюминий, потом живопись. — Нет, ну его швыряло, я так понимаю, что алюминий - это был бизнес. А, ну и в общем, наверное, да, такое увлечение. — Мне кажется, бизнес всё равно начинается с увлечения в первую очередь. — Ну, Войвазовского он особо не вкладывал, он просто его копировал. И Вера тоже увлеклась, э, собственно, вот первые её какие-то такие пробы, а, в области изобразительного искусства были вместе с отцом вот копировать Айвазовского. — Ого. — Дальше отец тоже умирает, и её с сестрой берут к себе родственники в Курск. Родственники богатые. И, собственно, там тоже они не знают каких бед. Ну и там ведут обычный для таких барышень из богатой семьи образ жизни, а бол, верховая езда. А летом они куда-то там в Германию ездили на разные там воды.

— Да. Вот нужно сказать, что несмотря на то, что такая трагичная с одной стороны, да, история с тем, что умерла мама, затем умер папа, но то, что это была такая богатая купеческая семья, огромная, что там как-то вот в этом смысле ничего не просело. То есть вот родственники, которые взяли, они тоже были богатые и как-то девчонки жили очень безбедно, что называется, и там потеря родителей не превратила их в таких вот бедных сироток. Они наоборот очень так были. Их, наверное, даже и дополнительно баловали, потому что, ну, вот девчонки как бы потеряли — родственников и что хочешь, то и делай. Значит, вот ээ любые удовольствия в доступе были. Вот так. А, почти, что хочешь. Потому что когда поехали сёстры в Москву и Вера уже стала заниматься во всяких там мастерских художественных учиться, она стала проситься в Париж. И тут родственники как-то забеспокоились, потому что девушке надо, вообще-то, замуж выходить, а не вот этим вот всем заниматься. Ну, хорошо, балуешься, ты живой, псилепкой, но всё-таки главное это ты голове проси, чтобы образование там получить. — Да, она хотела учиться. Она уже поняла, что вообще-то ей нужно не рисовать, а лепить. Она хотела учиться там в Париже было у кого. Ну тут её стали не пускать. — Рисовать пейзажи, пожалуйста, как бы сказать. — Но лепить - это уже заявочки. Это, извините меня, — смешно, что она сама такая: "Нет, рисовать это несерьёзно. Мне нужна лепка". Мне нужна лепка. — В общем, да. Ну, потому что действительно в этом же есть какая-то сакральность. Ну, как вот как мир-то, как Адама создали, как человека создали, да? — Слепили, — слепили из глины. Вот ей тоже хотелось слепить свой мир. В общем, в Париж её не пускали. И неизвестно бы ещё как вот всё

обернулось бы, если бы не несчастье. Так бывает. Она каталась на санках с горы зимой вот в имени родственников под Смоленском. И как-то санки не туда пошли. — И в Париж её прикатили? Нет, — практически прикатили в Париж. Но сначала её прикатили к сосне, в которую она врезалась, и ветка сосный просто срезала нос. одуреть. — И вообще же это и ещё как-то было разорвано лицо, потому что, ну, просто в ветки, да, она попала. Угу. — Да. И, соответственно, там, ну, первая пластическая, там всего девять пластических операций у неё было. Сразу X века — боялись, что она просто покончит за жизнь самоубийством. Родственники ей зеркало не давали после этих пластических операций. Она всё в ножницы там ловила своё отражение, чтобы понять, что там с ней происходит. — Ну и, естественно, они опасались, что будет какая-то у неё там депрессия, да, неизвестно, как она сможет это пережить. И поэтому, когда она опять заикнулась о Париже, ей сказали: "Поезжай, поезжай, поезжай". — Всё, пошли на уст. А это вот она вот здесь она после окончания гимназии это ещё она со своим носом, да, — видимо, да, потому что потом он у неё стал такой вот ну одна такая линия почти, да, с лбом. Сейчас я на это, — ну вот вы показывали в начале её фотографию, где она уже в возрасте. Вот профиль, видите, она изменился профиль. — Ну, изменился, но нет ощущения, что это какой-то не родной нос. Ну, всё очень — Девять пластических операций. — Олег. Да, спасибо большое. Это была состоятельная семья, которая могла себе это позволить, потому что, как я понимаю, удовольствие было не из дешёвых, прямо скажем. — Ну да. Нет, она выглядела потом нормально, никакого уродства на ней не осталось, но просто это было другое лицо, скажем так.

— Ну, в общем, отпустили её в Париж. И там у неё был тоже выбор, у кого учиться, потому что можно было просто учиться у Радена, а можно было учиться ещё вот у него был такой конкурент Абурдель, и это были очень разные скульпторы. Вот если Роден - это что-то такое салонное, это что-то такое про жизнь, про человеческие отношения, там про любовь, да, то вот этот вот бурдель он, ну, он хотел уподобить скульптуру архитектуре. Это Бурдель. — Вдохновенный художник. По причёске прямо понятно, что он такой свободный. — Ну, в общем, он лепил он увлекался античностью, он стилизовал свои работы под античность. — Это вера в его мастерской. Вот там она в глубине. Вот тут она стоит. — Это всё такая эстетика красивая. — Угу. Ну вот видно, что всё это античный как раз. — Да. Ну не была она у него любимая ученица. Он считал, что, ну, и вообще он считал, что и женщинам вот такое что-то монументальное, потому что он занимался именно монументальной скульптурой. Он говорил: "Вот там вот Раден, он хочет скульптуру жизнью уподобить, а я нет, я не хочу быть рабом, значит, вот такого натурализма. Я хочу скульптуру уподобить архитектуре". Он ставил делал скульптуру для улицы, что-то такое крупное, очень монументальное. И он считал, что это не для женщины. Во-первых, он ей всё советовал заняться дизайном стекла. чем она потом, в общем-то, тоже из — Вообще она все его идеи, как я понимаю, подцепила и антиантичность, и стекло, и вот эта монументальность. Ну ещё там ему

казалось, что, понимаете, у неё был такой грех, она всё время ноги делала разные длины у своих скульптур. И как-то было трудно сделать так, чтобы ноги были одинаковой длины, и он в своё время на неё ругался за это. — Это натурализм. У людей тоже не одинаковой длины ноги. Ну или просто у каждой женщины есть какой-нибудь недостаток, но мы путаем право-лево. И что теперь как бы ну и ноги немножко разные. Знаете, насколько немножко разные ноги изначально были у колхозницы — тоже, — да? То есть — даже не насколько не изначально, а вот до сих пор. Вот сейчас насколько у неё разные длины ноги. — Серьёзно? Вы спрашиваете, насколько или это как считаете? Как — считаете? Ага. Так надо прикинуть. Ну в масштабах надо знать весь масштаб. Есть 24 м. Сама скульптура. — Высоту 24 м. Ну, я думаю, ну, погрешность, ну, сантиметров. Ну, — а у рабочего всё нормально, — да? С колхозницей там. — Только с колхозницей проблемы. — Ну, в пя 5 см. — Ага. 2 м. — Разные ноги на 2 м. — Да, на 2 м. И это уже она это, собственно, корректировку сделала, потому что сначала было ещё больше разниц. — Какой прикол. Поэтому действительно Бордель был прав сделать ноги одинаковые. — Но у неё не получилось. Так, — ну, слушайте, у нас Микелянджело, когда лепил одну из своих, у него же было несколько этих пиет, да? Ну, там он вообще ногу забыл сделать. — Кому? Христу. — Христу, да. — Как это? — Ну, так вот увлёкся, забыл. — Одна у него одна есть, да, падала, — а другой нет. Так что, знаете, количество и длина ног это не главное. Главное общее впечатление, — главный образ. — А так уж придираться, ну, на 2 м меньше нога. И что? — Да, согласитесь, просто скульптура впечатляет тем, что она большая. — Да. Ну, в общем, э очень нравилось Бурделю, что она делает, но может быть это ещё была другая мухина, потому что у неё метод был другой. Она тогда глину гладила, а потом она начнёт её бить, щипать, просто вот рвать. Она совершенно по-другому станет работать уже с материалом, гораздо свободней. Но это ей нужно было как-то ещё тоже дозреть, конечно, — оставить ученичество. Да

— она в Париже оказалась, собственно, не потому, что она поехала учиться, а делать операции. Или как? Или — учиться. Вот её отпустили учиться уже. — Дадада. Именно потому что — Хотя я знаю, что она в Париже и операции тоже дела собой. Да-да, да, конечно. Но главное, что ей разрешили там учиться. Она же всё просилась учиться, а её не пускали. — Ну а теперь, когда стало понятно, что замуж, видимо, не пойдёт. — Ну и в любом случае, если пойдёт, то не прямо сейчас, да. И а сейчас нужно как-то её душевное равновесие поддержать. — Угу. Э — на самом деле насчёт прямо уж замуж не пойдёт. Она там влюбилась в самого красивого значит студента в этого бурделя. Тоже русский Александр Вертепов, красавец. И в общем-то, видимо, — хорош, — да, видимо, она как-то его душу тронула, потому что, ну, там началась уже, когда первая мировая, он пошёл во французскую армию воевать, он с ней переписывался. И, в общем, так интонация этих писем, в общем, вполне нежная, что если я выживу, я увижу вас. Ну, в общем, всё было. — Так что, несмотря на все эти операции, во всяком случае, в артистических кругах — впечатление она производила. впечатление она производила, да, и она была в него сильно влюблена. И когда он погиб в войну, это для неё был, конечно, удар. Она изваяла свою пиету. Она совсем недавно ещё путешествовала по Италии, да, видела, собственно, Микелянджеловске работы. Тут вот её пиета, и она кубистическая, она уже в кубизме. — Такая вот пиета и вера на её фоне. — Угу. Да, видите, какие тут ну, во-первых, формы такие упрощённые, да, и острые ломанные линии. — Ну и, собственно, в костюме сестры милосердия сидит да, собственно, ну, как

это уже Мария это или не Мария, но это сестра милосердия, которая держит, собственно, тело. Она заехала к родственникам в Москву в четырнадцатом году. Считаю, что она, ну, просто вот на пару недель просто погостить. И тут начали, — потом снова в Париж. А потом, вернусь в Париж, буду дальше учиться, да. И тут начинается мировая война, и всё как-то уже меняются все планы. — Она учится быстро на, а, собственно, на курсах сестёр милосердия и становится сестрой милосердия. Причём такой вот, ну, операционная. Она была сестра, она ассистировала на операциях, да, и вот после этого она по-другому совсем уже стала лепить. Я вот хотела сказать, что этот эпизод её биографии совершенно потрясающий, потому что Первая мировая война вообще сподвигла огромное количество, так сказать, людей интеллигентному слое, скажем, и артистической среды пойти, значит, учиться на сестёр милосердия. Ну там царская семья участвовала, всё понятно, императрицалее вот там, допустим, — да, и Лиля Брик пошла на медсёстры, но долго никто не удержался. Понятно было, что это такая иллюзия про самих себя. Мы будем помогать, да, порыв мы будем помогать. Но обычно это длилось там не больше месяца, пока не начинался поток там настоящих раненых, когда пошли раненые уже там с какими-то оторванными конечностями и так далее. Это всё просто тут же схлынуло. Ну не выдерживали женщины и что можно понять даже по-своему. Но вот Вера Мухина в этом смысле уникальна. Она не только закончила эти курсы, так она действительно работала, ну вот в пекле, что называется, операционная сестра. Это просто самое страшное, что довольно долго, до восемнадцатого года, да, до окончания войны. — Вот я верю в физиогномику. У неё такая внешность ээ пробивная, что по ней как будто видно внешне, что она очень устойчива, что она очень сильная, и если она за что-то берётся, то она доводит это до конца. — Пожалуй, уж не говоря о том, что её не сломило, то, что, наверное, многих женщин могло бы сломить, когда тебе просто разрывает лицо. Угу.

— Часть женщин бы предпочло упасть в какую-нибудь суровую депрессию, а она вот пошла в другую сторону. — Хорошее очень слово. Вы употребили устойчивость у неё. Потом в её работах будет какое-то сочетание. С одной стороны это невероятно свободные э свободная такая лепка. В каком-то смысле даже парящие фигуры, но при этом очень основательно стоящие на Земле. Вот просто вот это стояние на земле, крепкое стояние на земле, это вот просто один из её мотивов. Вот у неё вот скульптура крестьянка совершенно замечательная тоже. Вот. Но стоит так стоит. — Сейчас покажет женщину. Пусть и даже ноги разной длины, но всё равно не у крестьянки у крестьянки-то ноги одинаковые — и мощно стоят на земле. — Руки этой крестьянки очень любопытно, с кого она лепила. — А у меня есть ещё один факт про эту крестьянку. Где она сейчас находится? — Угу. Да. Есть предположение с кого? — Давайте — с мужа. Со своего мужа? — С мужа, — да. С мужа. — А ничего себе. Как нато вот может у неё был хирург. — Вот этого я не знала. — Да, это мы ещё не дошли. Она познакомилась как раз в госпитале. — Ну просто руки довольно мужские замуж врача. — Мужки — руки мужские. Да. Ну вот насчёт того, что действительно Юля хороший вопрос задала, как считаете, где в итоге стоит эта работа? Кто её купил и где вот она сейчас? — Что надо отгадать? — Нет, это трудно отгадать. Мне кажется, это вообще невозможно предположить, настолько это находится, ну, как сказать, в противоположном углу от возможных всяких предположений. Точно. Купили итальянца. И в конце концов она дошла до Ватикана. Она вот теперь в музее Ватикана, да, стоит. Ничего себе, — да, представляете? Вообще это очень интересно, потому что, как говорила Мухина, она вдохновлялась всё-таки вот то, что кое-что она взяла от своего первого педагога, а, француза. Она вдохновлялась такими мм Венерами, которые и богинями плодородия, которые были вот самы вообще в первобытнообщинных ээ, так сказать обществах. Забавно было, что это было на какой-то там выставке, первой советской выставке, уехала её крестьянка за рубеж. Веру спрашивали, продавать ли это, можно ли продать это, потому что на неё пришёл запрос на эту скульптуру, а предполагалось, что вся выставка вернётся обратно в Советский Союз. И её спросили, можно ли продать. Она сказала: "Ну, конечно, сейчас страна нуждается вообще и в зерне, и вообще, и в технике, и так далее. Вообще конкурс устраивайте, кто дороже даст, как бы тому и

продавайте". В результате Ватикан оказался владельцем. — Ватикан. — А, да. Ну, э, время действительно было двадцатые годы, голодная, холодная. Ну, у неё, слава богу, уже теперь муж есть, доктор. Да, она влюбилась в доктора, работая в госпитале. Затем он, правда, ушёл тоже на войну. Ну, ещё до революции, да, Первая мировая война. Он попал в армию Брусилова. Ну, там его там он заболел. в Тифе его привезли. В общем, к восемнадцатому году он тоже оказался в Москве. Они поженились. Ну вот даже просто как они свадьбу-то отмечали. В восемнадцатом году они женились, да? Восемнадцатый год. У них на свадьбе были котлеты из ржи. — Прекрасно. — Морковный чай и, значит, какие-то лепёшки из картофельных очисток. Но при этом всё страшно тоже, значит, веселились, радовались жизни. Ну, молодые они. Хотя, как молодые в восемнадцатом году у нас Вера родилась в 1889, да? Муж ей на 6 лет старше. — 28 лет, — да? 28 лет. Ну, не совсем юные, но такие, в общем, конечно, молоды. — Нет, по тем временам, думаю, это считал, что она по — По тем временам считалась по — поздновато замуж вышла. — По тем временам, да, — кажется, сейчас такие цены на свадьбы, что вот тоже скоро будет типа у нас — пюре из картофельных очистков. Не обсуганская свадьба такая у нас, ребят. Мы не пьём. И мяса у нас тоже нет, потому что дорого. Да. — Да. Там ещё был уже топливный кризис, ещё холодно. Соответственно, конечно, время ещё то, надо выживать. Конечно, он у неё муж врач вся хорошо в этом смысле, да, во все времена. Но в основном они жили за счёт того, что он ездил недалеко от Москвы, его там родная деревня, он сам вообще из крестьян. И он ездил лечить крестьян, и те его, ну, что-то там — там чем-то подкармливали, что-то он привозил. Подкарвали. — Вот это муж нашей, э, героини. Вот это он — замков, — молодой человек замков Алексей. Вот это его семья — такова была в крестьянской. А вот это, видимо, вот это в армии Брусилова. — Да, в армии Брусилова. Ну, как я помню, тоже вот немножечко соприкасаясь с биографией Веры Мухиной, что, собственно, это её супруг, вот он тоже. — Угу. — А её, по сути, что называется, распропагандировало с точки зрения, а интереса к революции. А что вы на это что-то скажете? — А не знаю, насколько у неё был такой уж прямо интерес к революции. Интерес к революции в искусстве точно был. Но сказать, что вера сбежать, вот ей же сестра предлагала сразу вот в первые годы советской власти убежать в Латвию, она не захотела. Ну тут её жизнь, тут её друзья, да, тут её тут какая-то её реализация. Ну зачем? Куда ей? А ну сказать, что она вот как-то была этим увлечена, не знаю. Я как-то нигде и не замечала, чтобы её вообще идеи там, э, такие революционные или строительство общества сильно увлекали. Она, конечно, вся вот в искусстве. Её муж весь в медицине, она вся в искусстве. Люди увлечённые, они, в общем, не так важно

что там вокруг происходит. В том числе и бытовые какие-то сложности, что, в общем, голодно, холодно. У неё появилась замечательная возможность подработать. Они придумали, значит, с Александрой Экстер, её тоже, э, подружкой художницей, для начала театра, театральные костюмы в камерном театре. И они такие вот тоже ещё такие футуристические. Она всё вот всё на треугольниках, всё на квадратах. Тут и вот и кубизм, — это эскиз коз — эскиз костюма для театральной постановки. Не так много, конечно, там было реализовано костюмов, но так возникла идея, что вообще работать с тканью и с одеждой. Представляете, двадцатые годы действительно и дефицит всего, вообще всего, в том числе и ткани, одежды. С советской страной никто не торгует поначалу, да, эмбарго, как советская власть отказалась платить царские долги. Кредиторы удивились и не хотели торговать. Да, хотели наоборот интервенцию, собственно, начинать исключительно с целью принудить всё-таки долги отдать. Соответственно, нет совершенно просто ничего. Значит, вот Александра Экстер и Вера Мухина, они занялись дизайном сумочек, шляп. Шляпы. Главные уборы у них были замечательные. Опять-таки из чего, если ткань невозможно достать. — Из чего они до как в лагере в пионерском. Вот это уже попозже. Вот это я сейчас пока позже. Да, это уже хотя бы из ткани. — Это кафтан из двух владимирских полотинец. — Потом-то они уже сообразили, что можно — домашнее платье из головного платка. — Да. Вот в Павловском посаде ещё там производят какие-то платки или там раньше, может на складе были ещё платки. Их можно купить, эти платки и из этого скроить платье. Но это даже попозже. По началу Тани шляпы, сумки и ремни делали просто из мочала. Я думала, вот тут и вступила в дело пенька. Да. — Это мочало же ещё довольно трудно было достать эту рагожу, потому что тоже, ну, где а ну были какие-то связи в деревне там на Волге. тоже как-то договорились с крестьянами, что они будут, ну, собственно, заготавливать для них вот это вот мочало, делать рогожу. А причём тоже это же красить надо сначала-то цвет, в общем-то, неинтересный, — да, — красить, а красок тоже нету. Вот чтобы краски просто художники, живописцы получили краски, это тоже там должен был какой-нибуд наркомпрос выписать на склад какой-нибудь пропуск. Красителей тоже нету. горохом красили, а вот зелёный цвет, они горохом давалось достичь, да, вот что-то такое. А вчём тоже горячей воды нету. Все эти вот холод топить нечем. Эти вот ледяные ванны, где они вымачивали эту рогожу, её окрашивали в ледяной воде, она тяжёлая, эта рогожа. Но были молодые, были полные энтузиаз. Наоборот, вот такие сложные времена, когда у вас много лишений - это вызов для творческого человека, проверка его скила, так сказать. Ну выкрутись как-то. Ты же творческий. Придумай, какой овощ сварить, чтобы вот покрасить потом из него, — чтобы сделать модный бордовый, — да? Это порож вот такие времена порождают наоборот великих людей творческих, — да. И какие-то новые технологии появляются в искусстве, в общем, тоже

вынуждено очень часто. — Соответственно, это было всё увлекательно, это было всё неплохо. А потом, собственно, они познакомились с Ломановой, которая была главным модельером. Ну вот такой предреволюционной императорской России, поставщик её императорского величества. Мы на всяких портретах видим богатых дам начала XX века. Видим, собственно, её платье Ломановой, там, ну, не знаю, мой любимый портрет Ефимии Полнысовой. Чудесный совершенно сомовский портрет. — Извините, у меня нет, я не подготовилась. — Ну, ко всему же не подготовишься. Э, и, собственно, это действительно были, ну, платья для членов императорского дома, для самой императрицы вот Шлоламанова, да. Естественно, там — была самым модным, по-моему, модельером. — Да, она была просто вот такой фантастический модельер. Ну, естественно, представляете, какие там ткани использовались, какие кружева там, да, какие шелка. Ну, а после революции Ломанова остаётся в России, остаётся в Москве, она работает для театра, но и не только для театра. А сначала эти девушки, которые, значит, из рогожи шляпы там всякие изготавливали, они как-то даже, в общем, стеснялись идти к Ломановой, не идти, показывать нет. Ну что мы тут сейчас со своей рогожей, с этим своим мочалом, а у неё там — шокада кружева, она знает такое. Да, да, да. — Ну вот соболя у неё тоже были до революции, поэтому Ну, наконец-то они всё-таки решились. Ламановой всё страшно понравилось, что они принесли. Ну, потому что это действительно было очень творческо. — Ну, вот это рождается. — Это уже с Ламановой делали, да. Это уже Да, да, это уже Ломанова тоже она стала сотрудничать с ними. Экстер там эмигрировала. Остались вот, — собственно, — Вера Мухина, да и Ломанова. И они вдвоём вот делали это, понимаете, тоже они поначалу они хотели издавать такой журнал ателье. Ну, просто только один номер вышел, потому что они там вроде бы пролетарскую моду делали, во всяком случае так декларировали. — Ну да. Но если вот тексты читать, вроде всего пролетарскую моду, но если посмотреть картинки, вот платье бутон, который разработала, собственно, Вера, там шляпа, трость, сейчас я найду его, не ассоциируется ни с чем пролетарским. — Ну и, собственно, в этом и была критика, что, ребята, вы пролетарскую моду, но что-то то, что вы напридумывали, имеет очень слабое отношение к пролетарской моде. И вот после этого они стали тогда уже издавать такой альбом Искусство в быту. Где вот эти вот платья расплатны? — А вотты платья будом. Ха-ха. — Пролетарская мода. Да. — Ой, ну да. Я вот такое примерно представляла. Только я представляла почему-то покороче, как у меня на выпускном было вот такое. — Да, вообще в целом вот этот вот направление юбка бутон, платье бутон, это вообще же до сих пор существующая, так сказать, раскройка ээ определённая вот которая была придумана веро. — Ну да. Потом она вот примерно такие будет вазы делать, как вот это, как вот эта вот юбка. А это вот как раз, кстати говоря, это наши ээ вот в платьях Ломановой, ээ Лили Брик и её сестра Эльза. Это они тоже вот в Париже представляли. Это очень здорово, что вот эта парочка сестёр Лили Брик и Эльза Триале стали носить вот эти платья из полотеницгу, — платков и так далее, которые создали Мохина и Ломанова. Потому что благодаря именно тому, что они появлялись у них, — эти платья попали на парижскую выставку тридцать пятого года. — Инфлюенсеры, так скажем, — да. Да, блогеры сегодняшнего дня. — И на парижской выставке всё это имело довольно большой успех. А ведь это же ещё хорошо. Ну вот выше с полотенец шили. Нужна, нужна же ещё фурнитура, в пуговицы нужны, опять-таки какие-никакие бусы, — какие-никакие, — да, тоже что-то нужно. А из чего? И вот, соответственно, они придумали, представляете, бусы из хлебного мякиша. Пуговицы вот деревянные, это вот не такие деревянные, как сейчас иногда бывают, но просто почёркнуты деревянные. А тут из дерева вытачивалось, красилось, лакировалось, чтобы даже было не очень понятно, что это дерево, да. Ну вот тем не менее. — А как из хлебного мякиша могут быть бусы? — Ну, налепить кружочков, да, чем-то зафиксировать, каким-нибудь клестером. — А, зафиксировать, понятно. — Да. и покрасить какое-то леное зотчество вот уже из хлеб. — Да, правда. Странно, что они не дошли до шахма. Могли бы нарды сделали уже. — Нарды могли вырезать тоже. Да. Ну и — да. — Ну в Париже понравилось. Это казалось страшно оригинальным, потому что там-то всё на этой выставке какие были наре? Ну испарчи там что-нибудь такое. Знаеш из порчи любой дурак. Может из хлебного мяки тоже. — Сделай-ка из хлебного мякиша. Ну и совершенно другие силуэты, потому что парижские- это моды такие ещё артыкошные совершенно там, да, — и вот с таким вот ещё зубчатым вот как вот птичий хвост, э зубчатые всякие, — да, её модели все такие прямые, да. В общем, казалось очень оригинально, нравилось и получила гран-при. Ну, собственно, получила вот это не непосредственно Мухина и даже не непосредственно Ломанова, а вот та контора, которая их представляла такое вот кустарное изделие на экспорт. — Угу. — Вот оно получило гран-при. Между прочим, у них был заказ 2. 000 платьев Нидерланды заказали вот таких. Неплохо — тоже там шитых какими-то, потому что тут же ещё аппликации, тут же чем-то надо украшать. Можно они пустили в качестве декора эту каймо от каких-то крестьянских салфеток, — каких-то там петухов. Вот это, кстати

вот эти вот петухи вот здесь вот и присутствуют. Вот они имеются, да. Это всё, кстати говоря, именно Мухина изучала все эти узоры и так далее. И вот вдруг они обрели, э, то, что мы сегодня, так сказать, тоже часто и видим в моде в русской, когда пытаются, так сказать, вот как-то возобновить что-то. Кстати говоря, очень интересно. Я вот иногда вижу какие-то, а Гжель как-то вдруг воплощена там в одежде или какие-нибудь там вот эти наши подносы, как Жёстовские, тоже что-то вдруг начинают делать. Я увидела из Жёстовского, ээ, ну, на Жостовском заводе, видимо, делают, знаете, что? термосы вот эти вот с собой, как термокружки. — Классно. — Круть невероятная. Выглядит очень красиво. Поэтому это, конечно, вот они такие в этом смысле первопроходцы. Так вот переформатирование — взгляда. Угу. — И вы знаете, наверное, вообще у Веры это хорошо шло. Может быть, она так уже и

стала бы этим заниматься, так и осталась бы в этой отрасли, что было плохо. Ей нравилось придумывать модели. Ей не нравилось, когда всё вот это уже она сделает, человек живой наденет, а человек живой, понимаете, двигается. Вот же в чём проблема-то. — Поэтому она такая вот скульптуры, вот это моё. — Вот она вот эти свои формы, — а тут куда ты пошла? — Зафиксировать невозможно. Оно же всё время всё в движении. И вот эта вот форма, которую она придумала, она как-то вот тут вот — вот садят вроде ничего. — А вот так. Ну что ты будешь делать? Где узор? Что ты его замяла? Узоры пошли. Ну это для всех этих художниц была проблема, потому что они придумают какую-то невероятную расцветку, прямо вот оптическую иллюзию на ткань сделают. А — а она пошла в булошную. — И главное, она не просто пошла в булошную, она начала двигаться. И вот и складки пошли, и вся оптическая иллюзия рассыпалась. Вот это их живые женщины, — да, потому что эти же художницы, они всё-таки не дизайнеры одежды. — Ну и, соответственно, Вера, конечно, мечтала вернуться к скульптуре. Ну, собственно, она и продолжала, да, какие-то свои опыты. Ей не очень удалось в это вписаться, собственно, в программу монументальной пропаганды, хотя она пыталась предложить свои проекты. Вот этот доктор её замков, муж-то ей всё позировал, там Свердлова, она памятник Свердлову она лепила. Но это был очень странный памятник Свердлову. То есть это, во-первых, там была женщина изображена такая полуобнажённая, значит, в дроппировке с факелом. Ну, такая античная некая, ну, то есть аллегория. Ну, вот тоже стоял этот замков бедный, в итоге позировал. — Она его пользовала и в хмуст, и в гри свого муж после работы приходит уставший, говорит модель

— да, говорит, хочу поесть. А она говорит: "Не, погоди, давай-ка вот тега и посто". Кстати, говорят, насчёт поесть. Очень интересно. Это же вот это время невероятное начало века и послереволюционное в нашем обществе. Она просто замах, конечно, у человечества был невероятный. Они хотели не просто там социализм, они хотели просто переделать всё, все установки, изобрести нового человека. Они верили, что человек не — верили, что очень быстро. Ну вот эти вот конструктивистские дома с плоскими эксплуатируемыми крышами, где солярии, — да, чтобы — аа солярии в Москве не были очень популярны по простой причине, да, понятно. — Ну да, тут мокрый снег, дождь как-то не очень. Но они же были уверены, что если уже сумели вот такую сделать грандиозную штуку, как Великую Октябрьскую социалистическую революцию, уж как-нибудь климат в Моск, ну, климат в Москве изменём, да, и — да, человек совершенно он скоро будет. Это вот в работе Троцкого тоже было в какой-то там в письме, что очень скоро уже идут разработки, мы скоро будем регулировать силы и мысли, давления, сердцебиение, пульс. Это вот дело. — В итоге 2025 год, что у нас есть сенсорные урны. О'кей. Ну то есть, — ну ладно, не 2025 год у нас у всех есть ээ эти самые смартфоны. — Ну да, воще-то облака разгоняют. Это вообще для меня это вообще немыслимо. — Ну то есть короче там были очень прогрессивные. Все считали, что сейчас победим вот это вот институт крови, когда все сделаем всё общее переливание крови и на этом закроем вопрос инфекционными заболеваниями, потому что антитела от всего будут у всех. — Угу. Ну, это много было всяких — институт мозга. Мы сейчас найдём, где вот эта зона гениальности. Мы её как-то сможем культивировать, да, и все станут гениальными. Всех кормить начнём хорошо

люди станут трёхметровые. И поэтому вот эти вот порталы-то советские огромные, это же вот, собственно, отзыву вот этой идеи, что — к атлантам мы шли, короче говоря, да. Я ещё хочу добавить просто пробыт, что вот есть такой в Москве дом наркомфина. Может быть, вы увидели, вы отремонтировали сейчас вот в районе Садового кольца потрясающий дом, потому что он снова жилой, но там ходят экскурсии. И, э, дом, с нашей точки зрения, безумный, потому что это был большущий дом, в котором в квартирах не было кухонь. — Ну, не совсем. Маленькие были, — ну, какие-то вот такие просто вот, чтобы там, ну, завтрак ты можешь себе приготовить, чайник поставить, всё, больше ничего. Значит, довольно маленькие квартирки, потому что предполагалось, что там ты только приходишь поспать и рядом с над домом наркомфина стоит такое здание отдельное, где это была столовая. считала, что вот все люди, ну, как бы люди после работы приходят, чтобы кто-то им готовит, там неподалёку прашная, куда ты сдаёшь всё. — Ну, то есть, чтобы было так вот всё продумано, как бы сказать. — А там безумно интересно, они не такие уж и маленькие эти их ячейки, потому что там просто, — ну, как маленькие, но нет. — Ну, крошечные, — она просто двухуровневая, крошечная там верхний верхне это самое, ну, там два типа, во-первых, ячеек есть побольше, есть поменьше. Как сейчас студии вот эти за 200 млн руб. Нет, там всё гораздо просторнее. Там ячейка-то двухуровневая, верхняя это самое спальная, спальная такая кабина, она совсем тесная. А то, что пространство перетекает вниз, там, в общем, достаточно ещё и за счёт вот этой высоты. Ты там ощущаешь себя очень хорошо? Да, я там вожу экскурсии. Я ужасно люблю ячейки. — Я знаю, я там была в этих ячейках. Никакого още пространства у меня там не было ни секунды. Да я всё как хочу довести. — Гинсбург бы не согласился со мной расстроился. — Конечно, конечно. — Вы хотите сказать, что, конечно, главная жизнь - это обобщестление быта и общественный конкурс. — И что вот наши герои, а именно Вера Мухина и её муж Алексей — Замков. — Замков ходили в столовую. Он е жили в этом доме, — да. Не в этом они до жили, не в этом доме. Но он ей говорил: "Не надо готовить, не занимайся бытом. Ты работаешь, я работаю, я в медицину влечён. Ты увлеч на скульптура и всем остальным". — Конечно. Я вообще не понимаю, как можно творческую женщину заставить ээ ну заниматься бытом, потому что это убивает вообще всё высокое, что в тебе есть. — Ну советская власть вот об этом и говорила. И в принципе вот эта идея действительно освобождения женщины от кухонного рабства, то, что потом произошло во всём мире, ну пошло-то оттуда, конечно, это двадцатые годы наши социологи — это всё разрабатывали. Это, безусловно

так. — Вот где феминизм-то торжествовал на самом деле. Абсолютно без шуток. В Советском Союзе он просто был во всём мире осуществлён впервые. И вот получилось всё очень органично. Никто никому не мешает. Мало того, а если какая-то беда приходит, они ещё совершенно слажно действуют вдвоём. — Какие муськи? — Потому что когда у них родился сын, этот сын в 4 года упал с напи железнодорожной, очень сильно — вот — настолько повредился, что у него начался костный туберкулёз. — Ого. — Неизлечимый вообще. Ну то есть казалось неизлечимой. И это скорая достаточно гибель. Никто не взялся оперировать. Даже дети со взрослым лицом сразу рождались. Это правда, кстати, в его глазах гораздо больше интеллекта и ума, чем в моих до сих пор. — Инфантилизм у нас процветает, а там были времена-то посуве, да? — Ну так вот этот мальчик, ээ когда его все, да, отказались его оперировать, оперировал его тогда отец Замков, а ассистировала Вера Игнатьгу — на кухонном столе. — О, господи. То есть они дома это всё провернули, потому что больницы отказывались. Да уж, не знаю, почему. Он же тоже в этот момент работал в больнице. Почему так

надо было уже сейчас не поймёшь, но они это сделали дома на кухонном столе. Может быть, именно потому, что это была совсем какая-то нелегальная операция такая. Часть спасли. — М время-то страшное достаточно, с одной стороны, очень творческое. Вот мы говорили об этих экспериментах, об этих, э, ну, супер, да, экспериментах, об этих каких-то дерзновенных мечтах поменять абсолютно всё, в том числе природу человеческую. Ну, вспомним Собачье сердце, где вот эти семенные железы пересаживали, чтобы омолодеть. Это же реально всё вот это вот было, откипело. И в этом кипении доктор Замков, работая надо, ну, он разрабатывал тест для определения беременности на ранних стадиях. То есть вот тот, что сейчас в аптеках продаётся, — то, что сейчас продаётся, но тогда такого не продавалось, поэтому он тоже брал анализ мочи у беременных, и он его впрыскивал мышам. Значит, и посмотреть, ну вот таким образом можно было определить, потому что эндокринная система мышей тут же как-то очень сильно менялась после этого. — Угу. И он заметил, что это не просто там какое-то изменение, а на самом деле это просто такой мощный стимулятор для мышей. И они становятся, они просто оздоровляются как необыкновенно совершенно, и мыши прямо становятся такие здоровые и бодрые. Заметив это, он понял, что можно попробовать подумать, как бы это использовать в медицине. И начались разработки. Аппарат назывался Урагравидан. И, собственно, ну, эксперимент сначала, значит, на себе там, да, потом там на других. — Подождите, он брал анализ мочу у беременных женщин. — Он брал Ну, конечно, не в чистом виде он её дальше использовал, разумеется. Он её перерабатывал в препарат урагравидан. — И дальше эти инъекции оказалось, что они просто от множества заболеваний. Он сначала думал, что это всё-таки вот такие репродуктивные болезни. Ну там импотенция у мужчин или там — вот доктор, — да, бесплодиев делает укол. — А потом оказалось, что эта штука работает в очень многих сферах. Она улучшает сон, она, а нервную систему лечит. Кстати, потом оказалось, что даже шизофрению, да, тоже в общем — как-то воздействует, — да, как-то воздействует. — То есть фактически это первое взаимодействие с гормонотерапией так или иначе. То есть тогда это, может быть, я не знаю, понимали ли тогда, что это гормональное камение, да, а во вторую же очередь там ферменты, — понимали? А поэтому это именно эндокринология была. Заживляло раны это

всё вообще вот ослабленный организм. Ну, в общем, короче, это вообще, — короче, иммунитет очень поднимало, видимо, — иммунитет поднимала, широкий спектр действия. Он это дело разрабатывает. — Мне срочно нужен этот препарат. Орагравидент. Я думаю, с тех пор появились уже какие-то ещё таблеточки. Тем более, что судьба Урагравидана не очень. Ну, в общем, короче, это всё так вот кипело, это всё так замечательно действовало, но были тоже какие-то и недоброжелатели. Соответственно, началась компания, что он знахарством занимается, пользуясь авторитетом, значит, больницы, где он работает, занимается. — Он там лечил чуть ли не членов правительства. много, да, уже кого появили. — Это же вечная была приговорка. В Советском Союзе всегда почему-то бы была такая какая-то идея, что где-то там в Кремле есть кремлёвская таблетка, которая, значит, лечит, собственно, все болезни и главным образом практически бессмертие — гарантирует, судя по тому, как долго жили наши все генсеки и так далее. И при

этом ещё и вот эта идея спробуй заячий помёт, он ядрёный, он промёт. Да, — куда полезнее мёда, хоть по вкусу и не мёд. Это тоже, в общем, как-то близка русскому человеку, но, э, были недоброжелатели, началась какая-то компания. Тут ещё непонятно. С одной стороны, это был ещё какой-то явно были люди, которые хотели что-то вроде рейдерского захвата сделать этого препарата, там, чтобы его передали тоже производство не поймёшь, что там, в общем, уже не разберёшься, как так всё вышло. Но в любом случае компания была газетная, это осталось всё у нас, да, в архивах. Мы это всё понимаем. И чтобы как-то навредить, чтобы дискредитировать препарат, он делал эксперименты над птицами. И, в общем, там птица ему потравили газом, что вот они все умерли, а что неизвестно, от газа они умерли или вот это, — в общем, понятно, — в лаборатории, короче, как-то ему потравили. — И вот, значит, ему тоже это закрывают, эту разработку. Непонятно, чем это всё кончится, потому что, собственно, ну, время такое, а, — ну, типа вредитель он. Ещё, конечно, это не прямо вот уже вот тридцать шестой, тридцать седьмой, это чуть пораньше. Э тридцатый год. Ну, в общем, тоже уже провредитель направление уже это есть запрос народ, да, и потом ему же всё-таки хочется продолжать разработки, а тут нельзя. И ему его пациент, один из его пациентов говорит: "А давай-ка мы с тобой поедем-ка мы в Персию, и там вот это будет очень востребовано, и там ты будешь это всё производить". И он попытался, ну, и с верой, и с сыном, да, они все а-а намеревались вот сбежать в Персию эмигрировать. Ну, конечно, поезд Москва Баку. Люди узнали об этом, да, кто нужно, и их садили с этого поезда, арестовали. Ээ кончилось бы, неизвестно бы как кончилось, но веру ещё выпустили под всё-таки это, ну, ещё тридцатый год, это ещё не тридцать шестой, не тридцать седьмой, не тридцать восьмой. Веру выпустили, он остался под арестом. Вмешался Горький, который этим делом полечивался, скажем так, попивал. — Ура, гравидон. — Ну, кололи, да, не пил. А, ну и, соответственно, — потому что Горький. — Горький, — да, Горький имел всё-таки такой авторитет, и получилось, э, он сумел вызволить Замкову, во всяком случае, из Бутырки. Ну, тоже, конечно, сослали, сослали в Воронеж. А, — ну далеко, — не так уж страшно, да. В Воронеже он тоже в больнице работает. Что у меня вот там концерт скоро вообще не прямо сослали в Воронеж. — Не, Воронеж красивый город, кстати говоря. Да, это такой, — да. — 5 часов на машине. Ну тогда подольше. Ну, в общем, короче, не так страшно всё. Тем более, что Горький продолжал там тоже, значит, с кем нужно разговаривать, и через не такое уж и долгое время

вернули в Москву. И даже Горький добился того, чтобы создали специальный институт научно-исследовательский по вот изучению этого гравидана, действия гравиданс. Гравиданом какая была проблема? Он хорошо действовал, если правильно подобрать дозировку. Это было абсолютно индивидуальное дело. — У — и вот если этот доктор Замков путём там тоже каких-то проб и ошибок подберёт правильную дозировку и правильную периодичность, то прямо замечательно работает. Но если он этого не сделает, то не работает. Соответственно, это всё масштабировать было довольно трудно. А хотелось уже, конечно, советская власть была настроена не на какие-то индивидуальные такие, да, вещи, а всё нужно было масштабировать, всё нужно было пустить в массовое производство. И вот его подталкивают к тому, чтобы это уже делалось на заводе. Соответственно, — точные рекомендации. — Ну это да, — детям столько-то, взрослым столько-то. — Уже так не работало. Соответственно, эффективность, конечно, есть. Беременные женщины, она они, когда услышали, что это будут делать на заводе, у нас столько нет. — А между тем, вот вы зря смеётесь, потому что, как я знаю, когда был открыт вот этот институт, а в результате там была какая-то называлась эта ферма, на которую привозили беременных женщин. Я клянусь их, — да, их сначала, значит, кормили, поили как-то хорошими продуктами и так далее, а потом буквально говорили: "Писайте, девчонки, писайте от души". — Да, нам нужно лечить человечество, лечить человечество. Вот. И это вот таки действительно процветало. Вот. Ну, потом уже действительно и

ну, очевидно было, что эффективность этого не такая, как вот он ожидал. Ну, когда это всё в массовом производстве, хотя при этом это была настолько модная тема. Поэтому были желающие опять кому-то захотелось это всё под себя, как бы, под своё какое-то производство. Э, ну, и плюс уже начинается вот эта вот, ээ, параной с вредителями, да. Короче, в препарат вот Замков заметил, что в пробирке какой-то цвет немножко не тот, и сделал анализ, слава богу, никому не вколол. В общем, оказалось, что кто-то туда в препарат серной кислоты добавил. — В общем, во врачи убийцы его прочли. — Ну вот он какой бдительный, — да, — он, но я думаю, его тот случай научил уже, когда его сослали в Воронеж, то теперь он как-то, я думаю, был более внима, когда птицы погибли. Ну да, — ну вообще, конечно, что творит зависть, а, о ужас. — Не без этого. — Ну, в общем, короче, на этом, конечно, закрыли институт. Тут ещё Горький умер, и уже некому было заступиться. Институт закрыли таки. Ага. Значит, не по не помог препарат — личной жизни не обеспечивает. — Вот. И потом он уже, знаете, в последние-то годы его уже никуда на работу не брали дальше, чем вот он в медпункте такого какого-то, значит, конторы Главные уборы — при конторе главных уборов в медпункте. — Ну да, там они шили, артили какая-то главные уборы там и, соответственно, медпункт. Вот он уже работал, одеваться

не было. — А был запрет простоли его закрыли институльмовали, значит, соответственно. Ну и как бы и всё. И вот представляете, тоже она жена человека с такой, в общем, ну, очень неровное к нему было отношение власти. То вдруг хорошее, то вдруг плохое, то репрессируют, то, значит, закроют, то откроют. В общем, э бэкграунд у неё был, наверное, не самый простой, когда она всё-таки получила приглашение поучаствовать в этом конкурсето на скульптуру для советского павильона, для выставки в Париже. Были у неё замечательные же конкуренты, то очень талантливые и шадры. Ну, я не знаю, как манизер, кто там как оценивает его талант, но Иван Шадр - это точно, конечно, очень талантливый человек. — Вот таковы были. — Я вот не могу вам сказать, что чьё. — А так это, по-моему, Андреева. Вот это не очень похоже на метро. Это, по-моему, Андреева. — Так, идём дальше. — А это шадра. — Такая могла бы быть скульптура рабочий конечно. Очень необычная. — Вот это тоже шадровская. — О, же. Угу. Вот прямо слушайте, вот на что это вам ничего не напоминает? В метро вы вот что-то в такой стилистике видели, — да? Площадь Революции. — Площадь Революции это манизер. — Это его, да. И вот поэтому просто даже вот, ну, как-то в самой стилистике что-то есть. — Угу. — А вот это уже, как я понимаю, вот это её. А вот это — иофан, который — это сам Афан, да. Ну, прежде всего, сам павильон-то спроектировал архитектор, Борис, и он придумал туда поставить рабочего и колхозницу. И в принципе вот такую самый первый набросок сделал сам. — А дальше вот были разработки самых разных скульпторов, которые участвовали в конкурсе. Так и во время вот, кстати говоря, вот так выглядит внутренняя конструкция. Она сама полностью придумала всю концепцию, что вот именно так, — знаете, она придумала, но она её довела до ума, потому что до этого, ну, они довольно скучные, ну, стоят такие ребяточки, ну, и стоят. Ну, ушадра, конечно, не скучные, ушадра весёлые, но ушадра уж слишком весёлая. Да, — да. Ну, вот это вот, например, была бы действительно вот вряд ли бы она прославилась. Такая ка — вкусня даже ветер не дует, — да. А вот это, конечно, весёлые, но, как я понимаю, у Шадра, вот это весёлые, так на весу, но, как я понимаю, она была невозможна для воплощения. Её сначала попытались вроде как разработать, но там всё заваливалось. — Ну, с одной стороны, а с другой стороны

это уже, ну, слушайте, это тридцать седьмой год уже борьба с формализмом. Я думаю, что это просто бы и не дали. Это слишком условно. Это слишком. — А нача начало положила, как я понимаю. Э, Иофан придумал это, как бы, там же была греческая скульптура, — они все имели неплохое образование, и они все были знакомы с античной скульптурой. То есть были — и вот такие тираноборцы. Ну, кстати, и, ну, забегая вперёд, советский павильон стоял же напротив павильона третьего рейха павильона. — И там — тоже была скульптура, она только внизу стояла и тоже с отсылкой к тираноборцам. — Опа. Вот такой был немецкий павильон, но у них внизу стояла вот эта вот их верхушку украшал — этот самый герб, да. Ну, с этими тираноборцами ведь вышла анекдотическая история, потому что тираноборство это, конечно, звучит хорошо так, очень всё революционно. Э ноте, я даже не уверена, что Вера Мухина была в курсе. Она именно художественное образование, у неё не было общегуманитарного такого сильного образования. Она могла не знать. Она знала, как выглядели тираноборцы. Она знала, что вот они тираноборцы. Ну вот историю само этих тираноборцев. — А я тоже не знаю. А что у них там было? Ну — дело в названием могу понять. Боролись с какими-то тиранами. Боролись с тиранами. Но чем им тираны-то не угодили. — Интересно, чем — их было два брата тирана. Значит, это не был оценочный такой термин. Это был просто у вас демократия, у вас могут быть тираны. Ну вот как даха. Но чего же эти тираноборцы наши на этих тиранов двух братьев взъелись? — Да, — это были, значит, двое, скажем так, друзей. Какие друзья в античности? Это была гомосексуальная пара. Гармодий вот был такой красивый юноша. И у него был его, значит, старший друг, наставник и, соответственно, возлюбленный. И один из этих тиранов тоже понравился ему этот гармодия. Он стал к нему, значит, там клини подбивать. — Ёлки-палки. Соответственно, Гормодия ему отказала. И тогда Тиран просто очень сильно оскорбил его сестру. Ну, тоже там своеобразным греческим образом. Сначала пригласив её там на такую очень почётную позицию, потом с позором как бы отказав ей. Ну, в общем, короче, девушка была очень оскорблена, сестра этого Гормодия. Ну, и Гормодий решил отомстить. И, соответственно, его возлюбленный тоже в этом принял участие. И они убили, значит, ну, решили убить этих двух тиранов. Удалось убить одного, второго не удалось. Но тем не менее всё равно со временем тирания была сверху и установил. Видите, один с бородой, другой без бороды. Вот это всегда в античной греческой скульптуре сразу вот даёт понять, кто тут кто. Да кто гармудий без бороды? — Гармодии без бороды. Конечно, — помоложе покрасивши. — Ага, понятно. Соответственно, история такая была гомосексуальная, а это представляли и СССР, и Германия использовали вот эти образы, а и там, и там уже преследовался вовсю гомосексуализм. Ну, в Германии вообще страшно, да. Там просто концлагеря уже в концлагеря попадали гомосексуалисты, но уже и в СССР с тридцать третьего года тоже, значит, гомосексуалист-то, — ну, понятно, не пощрялась, — запрещены запрещены, да, и при этом на двух павильонах, да, вот этих вот замечательные братья тироноборцы, хотя люди с гуманитарным образованием мы об этом знали, потому что они как раз, э, именно эта история этих тираноборцев и у Аристотеля, и у Платона используется как вот Э, отталкиваясь от неё, они идут в рассуждение, что любовь она может привести, вот такая частная любовь, э, двух людей, она может привести к гражданским ценностям. Ну, как-то никто не обратил внимания, поэтому прошло. — Ну, я замечу, всё-таки у нас мужчина и женщина, в отличие от немецкого павильона, где просто стоят три мужика. — Нет, там два мужика, а женщина почему-то выглядывает. Непонятно, почему женщина выглядывает. Ладно, хорошо. Ну, два мужиках два мужика и одна женщина. А у нас всё-таки

как-то нормально рабочий и колхозниц. В общем-то, одеты — как-то и одетые как-то, ну, может не сильно прикрыты, конечно, там не одетый. Одеты заставили одеть. Сначала у Веры Мохиной была идея, она же любила всякую античность, поэтому поначалу-то она их Но тут же вот насчёт одежды настолько здорово потом пригодилась вот это вот её опыта с, ну, с текстилём, с модой, с тканями. А наконец-то стоячая фигура-то. — Вот она не шевелится и можно декорировать, можно вот так дропировать эти вот складки, как надо, — и будешь уверена, что она никуда не пойдёт. Всё вот это — тем больше у неё нога на 2 м короче. Куда она пойдёт? — Куда она уже — куда собралась? Так — вот и возникает идея, которая казалась, в общем, немножко абсурдная, да, с этим. Ну, во-первых, она руки назад гораздо сильнее откинула, чем на всех вот этих предыдущих проектах. А главное, вот эти вот развивающиеся складки. И, собственно, самую главную идею полёта ей дал вот этот шарф. — Так вот, говорят, что она, значит, вдохновлялась некой самифракий, вот с этим шарфом, который развивается сзади. И вот эта рука откинутая, что вот как, — ну, наверняка, конечно, уж тем более эту вещь она уж, разумеется видела и знала и античность она любила. Ну, тут ей для того, чтобы что-то развивалось, ей понадобился шарф. — Но ведь это же сама идея, откуда у колхозницы шарф. Что за шарф? — Холодно. — Ну, смотрите, как-то никого это не интересовало, холодно колхозец или не холодно. Сначала, конечно, комиссия удивлялась, какие тут шарфы. Она говорит: "Ну, понимаете, вот, ну, а как? Ну, посмотрите, вот, ну, я нужно, чтобы они летели, — соответственно, мне нужно. — Складки-то красиво лежат, ничего не скажешь. — Угу. Не так часто складки красиво лежат, — да, — к сожалению. — У неё, правда, было первоначально даже такой вот сдвоенный шарф. Он ещё был сложнее вот эта форма. Ну, остановились на том, что он всё-таки будет одианарный, но шарф совершенно необходим. Без этого никакого полёта не получится. — Вот шарф сильно хорошо нам видно, а напротив как раз немецкий павильон. — Да. Вот если б вот эту деталь вы не упомянули, я бы даже, наверное, не вспомнила, что там есть шарф. — А он есть. — Ощущение полёта у меня было. А вот то, что это шарф, — а вот если представить себе, что там убрать вот этот шарф, то на самом деле пластиков не будет такая красивая. — Никакого полёта уже. — Нет, правда, правда. Это вот шарф необходим, как действительно крылье. — Ну и, соответственно, знаете, как вот тяжело, ведь он же безопорно

держится-то. Он — да, он огромный. — А он весит 5,5 тон этот вот шарф. Шарфки-то. Ух ты. Вот так вот поближе посмотрим. 5 с5. — Соответственно, конечно, действительно, работа-то была просто чисто технически довольно трудная, а делать её пришлось какие-то невероятные сроки за полгода, потому что очень долго не могли всё утвердить этот проект. Что мы берём-то, вот — что мы делаем? И тянули, тянули с этим утверждением. Осталось полгода, да, открытия выставки, наконец-то принято было решение, и она начала это делать. А ведь ещё что было, что очень сложно. Они же решили для пощего символизма сделать это из материала, из которого никогда никакой скульптур не делалось, из нержавеющей стали. — И его просто пластические свойства этого материала никому ещё не были известны. Для чего они так? Ну, потому что Сталин, потому что нужен был вот символизм, да. — А ничего себе. — А вот так вот — нержавеющий, — да. И, соответственно, ну, как вот понятно, что статуя свободы она ещё выше. Вот этот рабочая колхозница 24 м, а статуя свободы там 46 м, но она из меди, да, — и это нормально. А вот из стали, как это сделать? Вот эти вот листы, из которого это сделано, они полмиллиметра. Толщина полмиллиметра этого листа. — Да вы что? — Там, конечно, очень мощный этот самый каркас, понятное дело, — каркас. Вот как они у нас дологи собирались. — Вот. А это как тоже сделать-то и стали? Как они делали? Они делали сначала такие формы, шаблоны деревянные, ну, корыта такие, деревянные корыта, и выстилали их уже листами стали и выколачивали эту сталь по этим корытам. — То есть они делали условно как из ласкутов стали или её как? Конечно, конечно. Это — это всё из отдельных кусочков, — да, это вот видно даже. Смотрите, вот здесь вот видно. Вот — кусочек там собран на чём-то.

— Сумма сайте. Вот видно вот прямо вот здесь такие квадратики, видите? Опа. Опа. — Сумма может сойти. — То есть это действительно была оченьочень такая тяжёлая работа, очень непростая. А время 3030 значит, ну, полгода делали, да, соответственно, с осени тридцать шестого и тридцать седьмой год начало. Ну, представляете, что это за время? Кому-то показалось, что в юбках, вот в складках юбки колхозница прочитывается бородатый профиль Троцкий. Это Троцкий. — Ну это уже на придумыва Это вот теория заговоров, конспирология какая-то пошла. — Если бы было немножко побольше времени, может быть, это вообще кончилось бы плохо. У них времени совсем не было. То есть вот — я слышала, что кто-то приезжал, просматрива присматривался к складкам. те хорошо знали Троцкого, а именно опять тот же самый Молотов и Ворошила тоже нашли нашли повод присмотреться к Нужему уже надо. Они точно знали, как выглядит Троцкий, и поэтому вот делегировали, как смотрели, сказали: "Нет, не похоже". — И поехали, — соответственно, гово. Ну, хотя было бы чуть побольше времени и была бы возможность как-то переиграть, да, ещё неизвестно, чем бы кончилось. А так был

выбор такой: либо, значит, мы всё-таки решаем, что там нет Троцкого и ставим её на советский павильон, либо советский павильон останется, ну, просто совершенно невыразительный, да, и павильон Германии, — ну, как же прекрасно, что он был поставлен, это советски, — потому что, видите, павильон Германии он же выше, — да? — И они-то думали, что они прозвучат, э, собственно, на выставке так ярче всех. Но что там у них сверху? Этот маленький герб со свастикой, с орлом, снизу вообще не смотрится. А наша, — ну, тоже, понимаете, чтобы смотрелось, ведь это же ещё хорошо там соберут её в последний момент. — Сейчас, секунду, хочу показать очень редкую фотографию, потрясающую, на мой взгляд. Смотрите, видите, какой от ракурс от немецкого павильона. Вот флаг сосва, — наверное, с какой-то это самой с такой с завистью смотрят с — Да, да. И получается, что наши рабочий колхоз. — Нет, это совершенно, конечно, — фантастически. Что этот орёл, который у

них перед лицами, он вообще там какая-то смешная препятствие? Вот это их стремительный бег явно снесёт всего этого орла там, что — А вот всё это роскошно выглядит абсолютно. Но там, кстати, теория заговоров не закончилась. Помимо того, что в складках юбки пытались рассмотреть и Троцкого, то здесь уже не столько теория загро, сколько реально, когда начали собирать на месте. — А, ну это нет, это уже Да, да. Потом была эта история, что подпилили трос. Там же, чтобы вот это монтировать, нужен такой специальный кран. Э, сложное его устройство, лебёдки куда-то далеко вынесены за строй площадку. И тросы, и трос подпилили. Сказали об этом, могли бы и не заметить. Это испанские рабочие, которые монтировали павильон Испании. — Угу. — Вот они пришли и сказали, что они видели, что что-то происходит, надо посмотреть, надо проверить, и обнаружили подпиленный трос. Потому что если бы этот трос разорвался, э кран бы рухнул и вот а это не собрали бы потом. — Это бы всё просто разлетелось. — Кто пилил-то? Немцы. — Ну, по всей видимости, наверное. А кто ещё? Какие — подлые? А кто ещё? Потому что тут, когда об этом узнали, попал в газеты. Имигрантов же было много в Париже в этот момент. — Там была уже своя, свои дети у них родились. Ну или там кого-то увезли детьми, там выросли. И вот эта иммигрантская молодёжь, она вся поднялась, пришла и сказали: "Мы будем дежурить. Вот у вас эти лебёдки вынесеные за пределы площадки, трудно присматривать, да? Вот у нас будет дежурство, мы будем каждый, значит, стоять тут. И действительно вот эти

собственно, волонтёрское такое движение, эмигрантское, эмигрантская молодёжь, они устроили патрули. — И, ээ, собственно, уже дальше никаких этих самых происшествий не было. Тут тоже, понимаете, всё так настолько Ты же она же огромная, 24 м и стоит она на высоком постаменете 34 м. Вот это вот всё рассчитать, какие будут эффекты, как это будет смотреться, какой там троцки, в каких складках покажется, с какого ракурса. Как она это дело рассчитывала? Значит, вылепила она, ну, просто буквально один к 100, да? Если тут 24 м, то значит, соответственно, что у нас получается? 24 см, да, небольшая была моделька. — Ну и Угу. — Специально вылепила эту маленькую модельку, покрасила серебряной краской, чтобы было похоже на вот, собственно, металл. и договорилась со своими знакомыми в планетарии, что они там устроят, собственно, полную имитацию. Ну, они будут знать, они же знают, как в какой день открывается значит эта выставка и какое там будет положение солнца в Париже 1 мая. В Планетарии вполне можно выстроить, да. И вот это положение солнца по отношению к этой скульптуре. Посмотрели, как это будет освещено, как это будет работать при дневном освещении. посмотрели, дальше подняли её как надо, чтобы вот как снизу-то какие ракурсы будут. — Угу. — Вот это вот всё отсняли. А она сделала корректировку последнюю вот по этим вот ээ всем уже замерам. Поэтому, конечно, всё там было э совершенно продумано, оточено, все эти эффекты. Ну и, конечно, это теофановский 16шестидесятиметровый павильон длиной 160 м. И он такой ступенчатый, то есть как трамплин, но это работало, конечно, потрясающе. Вот так он выглядел, этот иофанов. — Причём действительно так, как нужно. Эта скульптура, её видели только парижане. Вот так, как нужно. Больше её никто никогда не видел, потому что для того, чтобы она уже сейчас более или менее приблизились. — Ну длиной тон у нас теперь 66 м, а здесь же 160. И вот этот вот полёт, он же необходимый. Вот этот хло. С вами согласны, Ира. Но мы должны признать, что всё-таки нам с вами повезло, потому что сейчас она реконструирована и поднята всё-таки на высоту нужно, потому что, конечно, долгое вре Мухина это была трагедия. Трагедия, — когда её вернули в Россию, — а её ещё тоже как вернули в Россию, видите, не предполагалось на этих

выставках. — Представляете, вот так она стояла перепере ВДН как будто просто на пятиэтажке, да. Вот они, вот она говорила, они больше не летят, они ползут. они ползут по земле. — Ну это не предполагалось с этих выставок. Это же всё времянки. Вот эти все павильоны, это временные сооружения. Ну там, допустим, на выставке через 2 года в Нью-Йорке там тоже какая-то скульптура наверху была. Ну где она? Нету её, да и павильон тоже не остался. Это временное сооружение, не предполагалось возвращать, но так понравилось, что парижане захотели выкупить, начался уже сбор средств, чтобы выкупить. И тут мы поняли, что такая корова нужна самому. Угу. Они говорили, что это наконец-то нашёлся типа какой-то что-то уравновешивающее эйфелевую башню. И что вот так им нравился этот вид, значит, стоящих наших красавцев, что они готовы были действительно это выкупить. Вот — интересно, если бы не захотели выкупить парижане, наш были обратно могли бы не додуматься. Да, мы часто так к своим собственным достижениям относимся. К большому сожалению, что только когда

кто-то сось как временно, иначе бы просто по-другому делали, а тут и делалось как временное, не было задачи, чтобы она на века стояла, да? Соответственно, тут возникла идея привести её всё-таки на родину. Если бы Мухина к этому моменту уже, значит, в Париже её не было и послали туда демонтировать эту скульптуру. Не вот инженеров, которые над с неймашей её там вместе с Мохиной строили, да, именно строили, не лепили, да, а послали, ну, директору с ней Маша захотелось в Париж съездить, можно понять по-человечески, да, человек поехал он туда в Париж прогуляться. Ну, и, значит, заодно руководитель — Кактурку разобрать, — да? Ну и как разобрать? Ну, автогеном разрезали — многочисленные части, десятки частей. Ну и как бы на платформу положили, повезли. А в результате, пока довезли на этой платформе, ну, вроде бы казалось всем, что каркас довезли более-менее в сохранном виде, а из самой вот этой оболочки две головы и одна рука, а всё остальное в лоскуты. Угу. — А тут уже, понимаете, уже распиарили эту идею, что у нас её поставят. Вот тут у нас выставка как раз в тридцать восьмом году открывается сельское хозяйство. то, что потом стало в ДНХ. Надо перед входом установить. Тут, значит, первый удар для Мухиной, что на десятиметровой вот этой вот на этом — подставочке, — да, подставочки. И вот, значит, она и так-то в расстроенных чувствах, потому что понимает, что скульптуру убили. Лучше бы вообще её тогда уже, ну, не стали бы сохранять. — Ну, вот тем не менее они монтируют. Вот тут выясняется, что оказывается при перевозке всё-таки каркас вот этот, ну, казалось бы, как его можно повредить? Он из этих мостовых ферм. Такая вот штука

не Да. вот, ну, несгибаемые, неубиваемое, но всё-таки одну один фрагмент повредили. Это как раз фрагмент, на котором держатся вот эти вот руки серпом и молотом. И этот каркас теперь не надевается. Ну, то есть он надевается, но не до конца. Там чего-то не защёлкивается. И в общем, если надеть вот эти вот руки, оболочку с руками, то руки вот съежают всякие, — то руки немного — немного машут, — качают, — немного рэпа, — кривенько. Так вот с этим с Ирпом и молдом. Ну представляете, какой это диверсия тридцать восьмой год. Это же — то опять диверсия. Ё-моё, конечно, — пложь диверсии. — Во всяком случае, они были уверены, что их обвинят. И вот тоже кто позвонит Молотову, кто из них, кто возьмёт на себя. Вот есть этот начальник этого самого строительного управления, есть Борис Иофан, то есть как бы автор проекта есть она э кто. И вот решили, что всё-таки, ну, уговорили её набрать этот номер, потому что, ну, всё-таки сейчас она как бы триумфатор, да, — долго её там Молотов, э, собственно, мурыжил там. Вы уверены, что это не диверсия? вредительство? Она говорит: "Уверена". Вот. Но я уверена. Всё. голову даю на отсечение. Уверена, что не вредительство, но одна из тех случайностей, которые бывают. Что вам нужно? Мне нужно ещё 10 дней переделать этот, э, значит, каркас. При этом даже нельзя снять этот монтировочный кран, — потому что, ну, там иначе вот его нужно оставить на месте. Ну да, открываем ВДНХ, но всё будет вот в таком виде.

Кран там будет ещё стоять. И ждём. Ну, подождали через 10 дней всё сделали, открыли. Ничего страшного не случилось. не пострадал опять, понимаете, вот с одной стороны, вот первая сталинская премия у неё за это, у него же потом ещё четыре было, у неё пять сталинских премий. — Ёлки, — таких людей-то было 22 человека на весь Советский Союз. Ну вот кто Кукры Никса, Дмитрий Шестакович, вот она. С одной стороны, ну как бы власть-то обласкана, а с другой стороны вот тоже постамент не тот. Она, у неё потом было много проектов, куда бы её передвинуть. Она хотела на Воробьёвы горы на вот туда. Там же высокая бровка реки, да? И вот это бы высоту бы — добрало. И Афан тоже предлагал, знаете, куда поставить? Вместо вот где сейчас Пётр I стоит на стрелке. — Вот там сделать уже нормальный высокий постамент, туда поставить рабочего и

колхозницу. Ну вот Царители — воплотил их мечту. — У неё потом другая была тоже проект на это же место ещё Челюскинцем она тоже делала. Ну, в общем, короче, с одной стороны, вроде властью обласкана, а с другой стороны, э, проекты практически все вот её такие, ну, вот действительно ей дорогие, действительно ей как бы важны, они все остаются дальше нереализованными. Они такие какие-то глобальные, они такие какие-то, ну, тоже ресурсозатратные, дорогие, сложные. Чкалов погиб. У неё целая была идея сделать пантеон вот лётчиком. То есть это должен был огромный такой вот круглое чёрное, значит, э помещение. По круглым стенам идёт та, собственно, панду с такой спиралью, и там и всё вот эта вот вся стена, она вся в нишах с этими урнами погибших лётчиков. — Угу. — Ну ты всегда так художник придумывает, — да? Да. При этом, значит, доже должен быть такой 10. 000 руб. — Где средства? И значит ос — идея интересная, да? Ну, за 10. 000 руб. Что? Что слепишь? Вот, — да, ног не слепишь. В общем, короче, там дырка должна была быть в куполе, и как бы в эту дырку падает икар. И тоже вот этот икар, который сложная очень форма. Держится он на единственной точке, на прямо кончике вот сломанного крыла. Он вверх ногами падающий погибший икар. Куда-то он должен был валиться, значит, в бассейн. Тоже этот Икар никто делать не захотел. А, видимо, он нравился он очень э вообще людям, которые понимали в скульптуре. Потому что в этот момент — у нас был такой посол в СССР американский, вот Дэвис. У него была жена очень продвинута вот в современном искусстве. Она, увидев этот проект, она просто влюбилась. А почему она увидела? Потому что она хотела заказать Мухиной свой скульптурный портрет. Вот она приходила в мастерскую, сказала, что вот хочет, хочу, хочу. Пожалуйста, сделайте мне, сделайте для моего, собственно, для Америки. Если не можете делать здесь, то приезжайте в Америку, мы вам специально поставим мастерскую в Вашингтоне сделаем. Да, я за вами свою личную яхту в Ленинград пришлю. Вы, значит, вот туда поплывёте. Но это уже тридцать девятый год, тут начинаются всякие события, и уже становится как-то несподручно в Америку ехать. Так это не было воплощено. Ну, она в небольшом таком гораздо меньшем размере она сделала этого Икара. Кстати, в сорок четвёртом, по-моему, сорок третий или сорок четвёртый год для Киндер сюрприза. Вот в такой миниатюрке — не совсем всё-таки, да, ну, конечно, небольшого она сделала для была выставка, ну, там несколько были наших этих самых скульпторов выставлялись. И вот Икар там тоже этот её стоял. Так, этого Икара с выставки украли. Просто выдрали с мясом с пьедестала и украли. Вот кто украл, — так понравился или что? — Жена. — Вот их уже не было в Моск. А, — да, яхта как раз подъехала, кстати говоря, тогда к выставке близко. Ты видела американскую яхту ходила? — Она потом, правда, тоже не оставила. После войны она тоже говорит: "Да, всё-таки она пыталась это организовать, чтобы Вера Мухина приехала и сделала ей большой кар. " Может, маленький у неё и оказался, мы не знаем. Ну там любопытно, что когда бы сколько бы раз в каком бы размере вера вот не делала, конечно, большого она так и не сделала настоящего. — Его всегда выкранули. — Несколько отливок было и каждый раз ближайшей ночью он исчезал. — Это просто какой-то серийный вор. — Да. И при этом вот на территории, знаете, — серия убийцы, а есть серийный вор икаров. — И на территории СССР он так нету. — Куда куда-то все девались эти икары, да

каждый раз. И как-то вот не в наших границах. Мм, это всплывёт в частных коллекциях от и до и хоть в разных вариантах. — Так, а ну а ведь она же ещё занималась стеклом. У меня здесь целая коллекция. — Ой, вазы есть у вас, наверное, да. Эти — у меня есть много вас разных. Как бы скажите, какая вам нужна? Ой, очень нравится ва. А это для Сталина. Это для Сталина основательно. — Это для Сталина, — да. Та потому что монограмма есть. И — и с такому мне не видно. Тут цветочки есть какие-то васильки. Что? Не с гранёными заме заметим. Но это для сталина. Хрусталь, видимо, — наверное, да. — Так, идём дальше. Стакан из этого жа. Вот она, моя любимая ваза. — Почему-то называется Астра. Не знаю, как вам кажется, на Астра это похоже. — На пион я бы сказала больше. Ваша версия такое либо на какую-то странную корону или луковиц отремлу очень красиво. Луковиц. Это очень красиво. Надя, так, — ну, пион пин. — Хотя цветы, мне кажется, сюда поставить трудно, потому что там выте, — да. Ну, просто вот ваза, конечно, интерьерная, по-моему, совершенно чудесная. Вот эти грани, как они здорово. А, постарите, вот как вот там растроп там вот, видите, внизу идёт. Просто работа со стеклом-то какая. — Да, правда. Так, идём дальше. — А, да, всякие, значит, вот, ну, это вазы, бокалы. Тут вот это да, слушайте, ну это вот потрясающе, потому что это сделано у нас в сороковые го, ну, конец сороковых, — а эстетика шестидесятых здесь чувству, кстати говоря, да, это правда, — что то есть она чего-то, конечно, у неё ещё там скульптуры были скульптуры. — Подождите, у меня ещё не закончились. — База вас, давайте база прекрасная, тоже прекрасная. Ну, слушайте, ну кто бы вот от такой внутереи от если подготовилась, так я уж хочу, давайте посмотрим все материалы, потому что у нас их много. А нет, это вот уже это она. — А нет, это она не скульптуры, она со стеклом. — Она делает вазу. — Значит, вазы посмотрели. И — ещё из стекла у неё были скульптуры. Она и портреты из стекла делала. — Да вы что? — И скульптур. И какой-то вот прямо Венера Милоская у неё. Ну, я имею в виду без головы и без рук. И с руками, с головой были и, значит, и фигуры, и бюсты. Так что стакан - это, конечно, вещь функциональная и востребованная — и клёвая. Ну и пивная кружка ещё тоже гранёная. Ну там — я хотела ею завершить наш рассказ, но раз уж упомянули, пивная знаменитая советская кружка тоже дело рук Веры Мухиной. И тут она, кстати говоря, не отрицала, если проённый стакан она говорила: "Да нет, да нет, это и до меня было изобретено, изобретено до неё, но вот это вот силовое кольцо, которо вот про певную кружку она не отказывалась, говорила: "Да, это я — виновна".

— Я лично из такой кружки пила в детстве квас. Да, прекрасный был. Какой был вкусный квас. Да, в детстве вообще всё было вкусно и деревья были большими. Так, ну — не без этого, конечно. Она параллельно она лепила, у неё были, э, проекты, были идеи, очень мало чего воплощено. Хотя всё-таки два таких заметных памятника для Москвы и один для Нижнего Новгорода. Под конец жизни она поставила. — А Нижний Новгород - это что она поставила? — Горького. Они же тогда был, собственно, к юбилею Горького они должны были в Нижнем поставить Горького молодого, а в Москве поставить Горького такого уже под конец жизни, — да, пожившего уже. — И вот этого на пожившего Горького выиграл проект собственно выиграл этот конкурс Шадер. — Угу. — И он должен был, а она должна была этого самого семиметрового, по-моему, — такой — молодого, да, Горького поставить в Нижнем Новгороде. — Худький. И она сделала этот проект. И, соответственно, это всё было в красивом месте должно было быть на берегу Волги. Но она что-то долго немножко провозилась. И тут Баци Чкалову поставили, памятник на этой точке заняли, — увели место испол — место хорошее. Ну, вроде бы её утешили тем, что дали ещё лучше место вообще на стрелке, где АК впадает в Волгу. Совсем хорошее место. Но там получалось, что Молодой Горький смотрит в сторону вот неблагополучного района. Если я не ошибаюсь, называется канавина у них. — Ну не угодить просто. — А он туда, известно было, что он в юности туда ходил к женщинам к этим доступным. — Блин, да классно же молодой горький туда как раз посмотри. Как раз посматривает. Дадада. — Было дело, говорит он. — Испугались ужасно. Ну значит

соответственно нет там нельзял. Я — в итоге поставили просто ни на какой на Волге, просто на площади. Он там не очень — грустный стоит. — Беда. Да. Фигуры уже. — А, подождите, а два памятника для Москвы, это имеется в виду — один для Москвы. Один для Москвы, один для Нижнего Новгорода. — Какой для Москвы считаешь? — Который на этом самом на площади Белорусского вокзала Шадро. — А нет, я сейчас не про это. Я говорю про то, что считается, что вот она сделала как бы вно её вклад в архитекту. — Она в итоге его и сделала. Шадра-то умер и не успел. Он сделал Шадра сделал проект, но он сделал проект для манежной площади. — И она треугольная. И, соответственно, там просто форма постамента там такой был вот амфитеатр, там всё было вот под этот постамент заточено. И он ну уже болея, умирая, он ей завещал, говорит: "Только тебе могу поручить, чтобы ты вот этот проект довела до конца". В общем, нужно как-то адаптировать. Адаптировали, вроде прикинули. Теперь Горький у нас растолстел почему-то вот в таком вот. Надо его как-то стёсывать. Что-то опять его, значит, ему дела — делали, делали. Ну, вроде бы более-лименее малыми какими-то средствами удалось. Вот шадровский замысел всё равно остаётся. А это же всё вот гипсовая огромная двадцатиметровая модель. И ты должен вот, чтобы это изменить, эту утрированность, ты должен просто срубать вот эти вот массы глины, они там многокилограммовые, должен вручную делать. И она вот, будучи уже, в общем-то, очень немолодой, должен, чтобы вот просто работать, ей нужно было по 20 раз в день подниматься вот на эти двадцатиметровые леса. Ей уже было за 60. — Ух ты. — И сердечная недостаточность. Вот первая, ээ, собственно, нача открылась болезнь сердца, да, инфаркт лёгкого у неё вот произошёл. То есть такая она даже не видела установку этой скульпту, ну, памятника, да, скульптуры. Она в

больнице лежала и не видела. Так что вот это было воплощено. Считайте, всё-таки, ну, Шадровской отчасти её. Значит, Горький в Нижнем Новгороде. Ну и, наконец, Пётр Ильвич Чайковский, с которым она тоже натерпелась. — Да что вы, — у неё же она же не может просто взять, она терпеть не могла вот эта вот скульптур, которая похожа на фотографию. Она считала, это вот ничего ужаснее нету. Ей нужно образ, ей нужно что-то метафорическое около консерватории. Кстати, я вот должна сказать, готовясь к нашей программе, впервые узнала, что это мухинская скульптура. Я была уверена, что это вообще скульптура XIX века. Представляете, я была думаю, ну, это настолько классика, классика. Думаю, единственное, что, думаю, такая поза какая-то странная. Как вы считаете, Надь, вот с позой тут всё понятно? Вам понятно, почему он в такой позе? — Потому что он дирижирует или — сидя слушает свою музыку в зале, сидит. Ну, — тоже не молодой уже. — Многие отказали уже. — Слушает, слушает музыку. Вот именно. В принципе, замысел был в том, что он слушает музыку. Свою не свою. — А не свою. — Здесь был источник музыки, — а здесь были какие-то ноты. — Ноты там есть, да. — Они написаны где-то написаны. Да, там такая ограда. Но тут ещё был, собственно, источник музыки. Она-то хотела какую идею уплатить, что он очень народный, что вот он как бы из народной э музыки черпал своё источник вот вдохновения его. Это народная музыка, и он дальше её как бы творчески преобразовывал. Вот ноты сзади. Соответственно, я должен был источник нужен народной музыки. И за он же почему вот как-то вот у него такая поза, что он прислушивается к тому, что у него немножко за спиной. — А там ничего, там деревья, — там ничего нет. — А там был хор? — Нет, там был пастушок. — Там был пастушок со сверелью. — Божечки, ну надо же. — Мило. И тут опять скандал. И ей сказали, что нет. Ну это вот что ты на что намекаешь? — Не. А в чём? Подождите, — в чём прикол? Поясните, — личная Женчаковского у нас вкую сторону направлена. Личко была направлена в эту сторону. Да. — И в результате вместо, значит, этого фигура музыканта там теперь вот такое просто со спинки кресла не спадает там какой-то занавес, и Чайковский прислушивается к нему, к этому занавису. — Поэтому поза у него такая не очень понятная. То есть там какая-нибудь рес. — Не, а у меня вот я хочу сказать, вы знаете, как вот работает потрясающе всё-таки творчеством. Вот художник даже и не вкладывает этого. А ты это читаешь? Да. Вот я лично как читала всегда памятник Чайковскому. За ним же находится консерватория. И я думала, он сидит и слушает звуки — из консерватории, с репетиции, да, потому что идёшь там всегда какие-нибудь.

какие-нибудь. Я думаю, как талантливо, что вот он что-то такое слушает. Я-то думала, что он слушает свою музыку, но думаю, а одновременно получается, что что-то иззади раздаётся. — Кстати, да, она пережила своего мужа. — Да, муж умер у нас что в 40 сорок четвёртом, да, она в пятьдесят третьем или в сорок втором. Сорок втором он умер, да. Э, в пятьдесят третьем она вот сердце э просто не выдержала, потому что действительно очень тяжёлая работа скульптора, если ты не маленькое что-то делаешь, не гранёный стакан, а какие-то двадцатиметровые эти самые скульптуры. — А как она справилась с его уходом? — Ну, конечно, очень тяжело. Она заперлась там на какой-то момент мастерской, вернулась к своей старой идее. Ещё тридцать девятого года у неё была идея, скульптура возвращения называлась. ещё после финской войны уже какие-то инвалиды там появились, она изваяла, а, собственно, женщина, и к её ногам прижимается вот инвалид войны и без ног. И, э, замысел был в том, что у него очень мощная спина и руки. То есть это вот здоровый такой мужик, сильный. И он пришёл с войны без ног. И, в общем, он прижимается к ногам жены в полном отчаянии, да. И она вот она всё это стала ваять, но она сама даже испугалась. Ей было настолько, она поняла, что это настолько страшно выглядит, что она потом разбила это всё молотком. — Ну да, это бы точно и не помогло из депрессии выйти скорее наоборот. — Но она сделала, как я знаю, памятник для своего мужа на кладбище. И там довольно знаменательная надпись. А учитывая, что он последнее время работал, как вы сказали, вообще в этом медпункте, а эта надпись, видимо, была её инициатива. Вот эта надпись Я сделала для людей всё, что мог. — Да. Потом, когда она умерла, появилась и тоже тот же у неё же памятник один на двоих и появилась надпись "Я тоже". Вера Мохина. Вообще её кладбищенская архитектура, она замечательна. считается, что вот её второй шедевр — после после, собственно, рабочего и колхозницы, это Надробье особенного, а не вродстве. У неё двоюродная сестра была замужем за особенного. И, соответственно, надгроб особенного она сделала это лебедь такой умирающий лебедь, потому что он играл одна из вот

таких знаменитых была ролей в Лайнгрине. Вот принц Лебедь и, ну, и вот мужу тоже, да, потому что она вообще мужа много лепила при жизни. Это была счастливая, да, история счастливой любви, счастливого замужества. И сын хороший вырос, физик. Всё сложилось у человека, всё получилось. Ну чего не получилось-то? И в творчестве невероятная реализация. меньше, чем она хотела, но больше, чем, ну, я не знаю, — у 99% человечества состоялась как женщина. Совершенно счастливый брак, да, большая любовь, состоялась как мать. Ну, всё же хорошо у человека, а всё равно вот это вот такое время тяжёлое, да, всё какая тяжёлая жизнь, даже вот состоявшаяся. Ну да, мне кажется, просто не бывает, ну, никакой человеческой жизни, про которую мы могли бы сказать, что она там сложилась судьба идеальная. Вот человек жил счастливый, счастливый, счастливый, а потом просто вот, ну, умер, потому что мы не живём вечно. Так не бывает, мне кажется, только а уж тем более творческого человека. А, — ну да, если бы было всё безоблачно, она бы и творила, наверное, более плоско, чем в итоге получилось. Ну что за творческий человек, который создаёт искусство при этом с безоблачной какой-то жизнью? Откуда черпать вдохновение? Откуда брать? Если ты хочешь что-то донести, мне кажется, — тебе необходимы какие-то препятствия. — Ну, именно так, да. Может быть, тебе необходимы страдая, но препятствия тебе нужны, потому что то так ты можешь что-то про себя понять и про людей. — Тритые годы оказался в России, препятствия у тебя будут, проблемы тоже будут. Это, в общем

— слава богу, обеспечили вот эточего, да. — Но я думаю, что нам надо как-то подвести итог нашего разговора. Надь, какие у вас впечатления от Веры Мухиной? — Я вообще ничего не знала про неё, кроме вот факта, что были рабочие колхозница и всё на самом деле. А, ну мне понравилось, во-первых, приобщиться к этому всему. Я вот надела пиджак сегодня, чтобы соответствовать, да, чтобы выглядеть солиднее. А мне смешно, что я собралась его надевать, достаю, а на нём вот такой слой пылись. Мыли когда-нибудь пиджак тряпка вот так протёрла. Ну, на меня большое впечатление произвела эта фигура, э, потому что, ну, она действительно производит впечатление великой женщины во всех смыслах. То есть ты на неё смотришь и ты уже понимаешь, что это кто-то, — да, что она внесла свой вклад. Ну, конечно же, какая мораль, когда у тебя жена скульптор, у тебя будет самый красивый памятник на кладбище.

— Бонус, — да. Это, конечно, потрясающе вывод бонуса. Об этом я не подумала. Слушайте, а что касается меня, то я должна сказать, что у меня поражает как вот женщины этого поколения так сказать про прокладывали себе дорогу, потому что на самом деле она купеческая дочка, да, и в общем-то парадигма жизни купеческой дочки заключалась в том, что то, к чему её и готовили, удачно выйти замуж. И вдруг ты вот что это такое? Это, конечно, загадка. какая-то. А что ты говоришь? Я хочу учиться скульптуре. Почему вдруг вот что такое эти женщины, которые в начале века вот так вот прокладывали себе дорогу? Как они м как они доверялись, я бы сказала, зову своего сердца, что могли пойти вот против каких-то уже установленных правил? — На самом деле, мне кажется, даже сейчас сохраняется вот эта тенденция, что многие женщины Почему? А сколько, интересно, девчонок просто не смогли позволить себе даже подумать, что они могут заняться искусством просто потому, что у тебя в твоей парадигме даже эта мысль к тебе не приходила в голову? — Можно рассуждать о том, что это время дало, конечно, ей немало осложнений в её биографии, но, как известно, времена не выбирают, в них живут и умирают. Но и это время дало в том в тот же самый момент ей развернуться, потому что оно востребовало вот этих новаторов, вот этих вот смелых людей, которые брали на себя ответственность и придумывали какие-то умпомрачительные, так сказать, проекты, про которые все говорили: "А как это вообще делать? " Она говорила: "Ну, как бы придумаем, условно говоря, да, главное воплотить, чтобы был этот шарф. Он весит 5 тн. Ну, как-то придумаем дела. разбемся как это слепить. — Именно так. — Да. И то, что при этом она состоялась как жена, которая бесконечно любила своего мужа и в некотором смысле, так сказать, была декаристкой, потому что сослали его в Воронеж и она за ним уехала и состоялась как мать, и её сын не сидел в кресле у психолога и не говорил, что мне не хватало внимания мамы. Хотя наверняка не хватало. Ну, в общем, короче говоря, и до конца своих дней мы можем сказать, это, ну, ужасно. Можно это так трактовать, что вот она лазила по этим лесам, значит, где-то сбивала вот эти, а где-то что-то наращивала. А с другой стороны, можно сказать, что это человек, который до самых последних дней был предан своему творчеству. А что интереснее, как бы беречь своё здоровье, там сидеть дома перед телевизором и как бы говорить: "Ой, нет, мне нельзя вообще быстро, да, быстро ходить, а то он меня покалывает". Или как бы, значит, намотать там сколько-то непостижимое количество, значит, этих метров, километров туда-сюда, потому что у тебя есть мысль, у тебя есть желание, у тебя есть страсть, азарт, который в тебе сохраняется — до последних дней. И, конечно, она абсолютное такое воплощение. А если говорить как бы там про, э, популярность феминистских идей, ну вот, конечно, пример абсолютный, как бы она сумела всё, она сумела быть человеком на своём месте. И так, в общем, если рассуждать, мы уже XXI век проживаем 25 лет, кто-нибудь переплюнул ли рабочих колхозницу? — Не похоже. — Так что вот такая была Вера Мухина. —